равно смотрю на него снизу вверх, пока он медленно ко мне приближается. Чем меньше между нами расстояние, тем сильнее я вжимаюсь в стену из красного потертого кирпича. Она царапает мою открытую спину, но я вообще ничего сейчас не чувствую, кроме пронизывающей меня дрожи.
— Ты в порядке? — спрашивает, остановившись вплотную и уперевшись одной рукой в кирпич возле моей головы. Если он и вторую так же поставит, то я окажусь полностью им заблокированной.
— Да, все хорошо.
— Почему ты ушла с празднования?
— А почему ты за мной пошел?
Герман внимательно всматривается в мое лицо. Зрительно очерчивает контур моих губ. У меня сбивается дыхание. Он хочет поцеловать меня? От этой мысли сердце делает сальто.
Но в последний момент Герман возвращает взгляд к моим глазам.
— Знаешь, что самое дерьмовое? У меня нет ответа на вопрос, почему я пошел за тобой. Так же, как нет ответа, почему я месяц возил тебя в двенадцать ночи домой.
— Ну, тут ты должен радоваться. Теперь у меня есть водитель.
— Не получается радоваться.
Каждое слово Германа простреливает молнией. Его энергетика закручивает меня в кокон совсем, как в те вечера, когда мы были наедине в его машине. Я снова ощущаю это. То самое чувство, как будто Герман везде.
«Не получается радоваться».
Что он хочет этим сказать? Я запрещаю себе думать, будто Герман скучает по нашим поездкам.
— Разве не ты попросил отца нанять мне водителя?
— Что? — издаёт смешок. — Конечно, нет.
— Тогда очень странно, что он это сделал. Не знаю, насколько ты в курсе подробностей наших взаимоотношений, но мы с ним далеки от идеальных папы и дочки. Он почти ничего обо мне не знает, кроме каких-то фактов моей биографии, типа сколько мне лет и где я училась.
— И поэтому ты думала, что я уговорил его нанять тебе водителя? — насмешливо выгибает бровь.
— Да.
Герман медленно качает головой. Так странно, что мы говорим об этом. Мы упорно делали вид, будто отмена наших поездок ничего не значит. Что это не беспокоит ни его, ни меня. А в итоге об этом думала не только я, но и Герман.
— Твой отец узнал про нас, — огорошивает меня.
— Что!? — подпрыгиваю на месте. — Как узнал!? Что именно узнал?
— Я имею в виду, узнал, что я возил тебя домой с работы. Только это узнал.
Герман замолкает, давая понять: про нашу ночь папе неизвестно. С облегчением выдыхаю. О самом страшном нашем секрете папа не знает.
— Как он мог узнать?
— Запросил у охраны коттеджного поселка записи с камер видеонаблюдения и увидел, что тебя каждый день вожу я.
Я обречённо прикрываю глаза. А когда отец спросил меня, на чем я езжу, я солгала, что на такси. Выходит, папа знал о моей лжи, но и бровью не повел. Теперь очевидно: он подозревает нас с Германом в связи. И не хочет этого. Поэтому заставил меня ездить с водителем.
— Папа говорил тебе что-то по этому поводу?
— Да.
— Что именно?
Герман секунду медлит.
— Если коротко и цензурно: он не хочет, чтобы мы сближались.
«Сближались».
Значит, Герман признает наше общение сближением.
— А если не коротко и не цензурно?
Я хочу знать, что именно папа говорил Герману. Угрожал ему? Шантажировал? Это должно быть что-то весомое, раз Герман резко увеличил между нами дистанцию.
— Дословно: «Если ты засунешь в Нику свой хуй, я тебе его отрежу вместе с яйцами. Понял меня?».
Я округляю глаза и внимательно всматриваюсь в лицо Германа в поисках намеков на шутку. Но Ленц серьезен как никогда. Я не нахожусь, что сказать. Мне становится страшно от того, насколько сильно папа противится нашим с Германом потенциальным отношениям. Раз отец действительно так сказал, значит, он абсолютно категоричен на наш счет.
— Боже, какой ужас, — я накрываю лицо ладонями.
Мне хочется завыть в голос. Весь мир против меня. Против нас. Хотя, конечно, никаких «нас» и в помине нет. Есть только одна ночь, когда Герман, не зная, кто я такая, признался: «Весь день трахал бы тебя, не выходя из дома». Или как-то так он сказал. Не помню дословно. А потом эти завтраки на работе и поездки домой. Может, они ничего и не значили, а я сама себе нафантазировала интерес Германа ко мне. И то, как быстро он согласился на ультиматум отца, тоже говорит само за себя. Герману не нужны проблемы.
И самое для меня страшное — папа знает, подозревает. Откуда только? Ведь неспроста он запросил у охраны поселка записи с камер, неспроста в лоб спросил, кто меня возит с работы. Хотел проверить, что я отвечу. А я своей ложью только подтвердила его догадки насчет нас с Германом.
Ленц опирается второй рукой на стену возле моей головы. Почувствовав, что оказалась в его плену, вздрагиваю и убираю ладони от лица. Герман сократил дистанцию между нами. Теперь он так близко, что я чувствую его дыхание. Его черные глаза затягивают меня в омут. Адреналин разливается по венам. Я не понимаю, что у Германа в голове.
Внезапно он опускает одну руку вниз. Я не успеваю радостно вздохнуть, потому что в следующую секунду его ладонь касается моей ноги. Она пробирается под разрез платья и медленно, как змея, ползет вверх, оставляя на коже следы.
— Что ты делаешь? — испуганно спрашиваю.
Меня начинает колотить. Герман не может не чувствовать это. И тем не менее продолжает. Глядя ровно мне в глаза, ведет руку вверх по моей ноге. Доходит до окончания чулок, но не останавливается, а переходит на обнаженный участок кожи.
— Герман... — выдыхаю испуганно. Я не понимаю, что происходит. Где-то на задворках сознания вибрирует мысль, что следует оттолкнуть Германа. Но я не могу. Его прикосновения слишком сладкие, слишком долгожданные
Он заводит ладонь назад, сжимает мою голую ягодицу, а большим пальцем цепляет резинку стрингов.
— У тебя был кто-нибудь после меня?
Он тянет стринги вниз. Еще чуть-чуть — ему и тянуть больше не придется, они соскользнут по тонкому капрону чулок вниз к ногам.
Сердце выпрыгивает из груди, барабанит в ушах.
—М? — торопит с ответом и придвигается ближе. Герман прижимается пахом к моему животу, и я чувствую его твердость. — У тебя был кто-нибудь после меня?
Он спрашивает требовательно, с нотками агрессии
