Вкус дома, которого больше нет.
Елена села у окна. Посмотрела на двор, где монахини занимались вечерними делами. Ни одна из них не знала, кто на самом деле жил с ними все эти годы. Для них она была сестрой Еленой. Тихой, работящей, немного странной женщиной из провинции, которая пришла замаливать грехи.
Она допила вино. Поставила чашку на стол рядом с чайником и улыбнулась.
— Прощай, мой маленький Алистер. Беги быстро и бей сильно. Рощи за тобой присмотрят, а предки будут гордиться.
Из рукава рясы она достала нож. Короткий, с бронзовым лезвием, покрытым теми же спиральными узорами, что и кольцо. Он лежал у неё в рукаве пятнадцать лет. Каждый день. Рядом с кольцом, рядом с клятвой. Последний подарок бандури, о котором она не сказала мальчику.
В приграничных марках хранителей не допрашивают. Мёртвые не говорят. А то, что знала Елена, не должен узнать никто. Ни Серый Совет, ни те, кто искал Алистера пятнадцать лет.
Клятва исполнена, кольцо отдано. Тайна передана, и теперь она свободна, но в её голове знания, что могут повредить сыну той красивой бандури.
Приграничье знает: только мёртвые не предают.
Елена приложила остриё к груди, чуть левее центра. Точно над сердцем. Вспомнила дождливый вечер, промокшую женщину с ребёнком на руках и глаза, в которых не было страха. Только любовь. Только бесконечная, жертвенная любовь матери, которая отдала всё, и любой, кто встанет на пути её любви, должен будет умереть.
— Да примет Триединая мою кровь и да будет она чиста, — прошептала она на языке предков.
Одно быстрое точное движение, без малейших колебаний. Как и подобает дочери приграничья. А в подавляющем поле монастыря хрипло каркнул ворон и бронзовый нож превратился в прах…
Глава 14
Разговор с Гвендолин подсветил мне многие странные вещи в прошлом Алекса, но создал еще больше вопросов. Кто же ты, парень, что за тобой посылают охотиться одержимых? В империи, где астральщики лишь жалкая тень настоящих повелителей духов, к коим я могу себя смело причислять, кто-то создает одержимого духом и отправляет его на охоту за маленьким ребенком. Это, мягко говоря, странно. Да, одержимого можно создать не только через астрал, но тогда вся ситуация начинает пахнуть еще более мерзко. Хотя открытый разлом А-класса уже сам по себе смердит хуже, чем свежее дерьмо дракона.
Чем больше я думал, тем отчетливее понимал, что разлом открылся не сам. Кто-то или спровоцировал его открытие, или, что еще хуже, сумел открыть сам. А открыть разлом А-класса — это призывать настоящую катастрофу на ту землю, где он открывается. Сомневаюсь, что таких разломов было много за последние пятнадцать лет. И если я найду информацию о них, то смогу понять хотя бы, где все произошло. И, может быть, появятся еще намеки о прошлом Алистера.
Старенький автобус прибыл точно по расписанию, и, кроме меня, там не было никого, кроме старушки, сидящей на переднем сиденье. Расплатившись, я ушел в самый конец, отмечая, что водила успел уже принять на грудь. Хотя на качестве его вождения это ничуть не повлияло.
Мне надо понять, что за зверь эти Приграничные марки, и лучше всего о них могут рассказать мне те, кто там жили. Кто знает их не понаслышке, и таких людей в моем окружении двое, но поднимать такие темы по телефону мне не хотелось, так что Мира пока отпадает, а значит, пора наведаться к Гремлину.
Пока автобус неспешно ехал, я аккуратно достал свёрток, что передала мне воспитательница. На первый взгляд ничего необычного. Грубая ткань с вышивкой, отдаленно напоминающая рисунок на кольце, но не настолько детально проработанная. Все те же спирали и переплетённые ветви — похоже, это в целом приграничный стиль. Работа старая, что неудивительно, и изрядно выцветшая. От ткани до сих пор пахло целебными травами и кое-чем еще. Чёрное солнце в груди замедлило вращение, когда я развернул ткань.
Кровь. Старая, давно высохшая и глубоко впитавшаяся в нити. Запах жизни, которая когда-то текла здесь и осталась навсегда. С моим опытом целительства такой запах я легко и безошибочно различаю среди тысячи других.
Внутри лежали две вещи. Первым мне в глаза бросился деревянный медальон. Круглый, размером с половину ладони, отполированный до блеска, который дают только годы постоянного ношения. На лицевой стороне, судя по всему, знак священной рощи. Выжженный, а не вырезанный, и, судя по точности, его выжигал одаренный. Сомневаюсь, что такие традиционалисты, как жители марок, допустили бы до такой работы станок. Рисунок был сделан практически идеально: гигантское дерево с корнями, уходящими вниз, и ветвями, тянущимися вверх, а между ними — пустота в форме человеческой фигуры. Человек внутри дерева. Или дерево, выросшее из человека. Интересный символ.
Многие считают культы природы добрыми, но я бы расхохотался в лицо таким глупцам. Природа — это жизнь, а жизнь — это кровь и боль. Жажда сражения не ради победы, а выживания и продолжения рода.
Я взял его в руки. Дерево было тёплым, хотя лежало в холодном свёртке всю дорогу. Осколок Алистера на дне ядра дёрнулся и потянулся к медальону с тоской, от которой у меня заныли зубы, но ничего не произошло. Ни вспышки, ни видения, как это было с кольцом. Дерево молчало или же говорило по другим принципам.
Возможно, оно ждёт. Как ждало пятнадцать лет. Природа живет по лунным циклам, а значит, и священные рощи живут по тем же циклам. Так что пока слишком рано для разговора: тонкий серп в ночном небе был ещё слишком молод. Ладно, пока отложим медальон, и теперь в мои руки попала прядь волос.
Простая прядь волос. Тёмных, длинных, перевязанных красной нитью. Я поднёс к глазам. Нить была не обычной — она была сплетена из нескольких тонких волокон, каждое окрашено в чуть разный оттенок красного. Такая работа в моём прежнем мире использовалась лишь для одного. Прядь волос была ритуальным якорем, но для чего?
Целитель во мне отодвинул все остальные мысли и занялся привычным исследованием. Я закрыл глаза, поднёс прядь к лицу и пустил тонкую нить энергии. Осторожно, едва касаясь. Как проверяешь пульс у младенца — слишком сильно нажмёшь и сломаешь то, что пытаешься измерить.
Небо, как же круто работать с обновленными каналами, — я почти сразу почувствовал жизненную силу. Слабую, почти истаявшую. Она напоминала угли, оставшиеся от костра, который горел пятнадцать лет назад. Они не горят, но в них есть тепло. И если ты знаешь, как дуть
