а также пострадал глазной нерв, из-за чего она теперь хуже видит на один глаз. Лена остается в больнице, ее состояние стабильное. Вчера ее перевели из реанимации в обычную палату.
Не знаю, почему, но я не хочу, чтобы Лена думала, будто я специально назло ей увела у нее мужа. А она, папа и мачеха, кажется, думают именно так — ненавижу Лену, поэтому решила забрать у нее то, что она желает больше всего — ее мужа. Но ведь это не так. Я не забирала у Лены Германа специально, чтобы ей насолить. Я просто люблю его так же сильно, как она, и ничего не могу с собой поделать. К тому же Герман развелся с Леной задолго до того, как я вернулась в Москву, и мы с ним встретились.
Я еду к ней в больницу. Из бесконечных громких разговоров отца и мачехи я знаю, в какой больнице она лежит и какие у нее часы приема. Показав на проходной паспорт, получаю пропуск и иду в указанном направлении. Мне нужно хирургическое отделение. Сняв в гардеробе шубу и надев бахилы, поднимаюсь на нужный этаж. Большая металлическая дверь с надписью над ней «ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ» находится сразу. Войдя в нее, осматриваюсь.
Обычный больничный коридор с множеством палат. Чисто, светло. Половина дверей открыта, пациенты ходят туда-сюда, кто-то сидит на диванах в коридоре. Я не знаю, какой номер палаты у Лены, поэтому направляюсь к сестринскому посту. Женщина средних лет в светло-голубой форме медсестры разговаривает с молодым врачом в белом халате. Он дает ей наставления по поводу какого-то пациента Краснова. Заметив меня, замолкает и поворачивает голову с вопросительным взглядом, мол, вы кто и чего вам. Я сразу обращаю внимание, что у врача пронзительные голубые глаза. Они красиво контрастируют с его черными волосами. А затем опускаю взгляд на его бейджик: Холод Сергей Львович.
— Извините, я пришла навестить Елену Ленц. В какой она палате?
Мне сложно дается произнести имя сводной сестры с ее фамилией. Потому что после развода она продолжает носить фамилию Германа.
— В первой вип-палате, — отвечает врач вместо медсестры. — Вы ей кем приходитесь?
Я теряюсь.
— Сестрой, — брякаю.
В груди поднимается протест от того, что назвала себя сестрой Лены. Но это было первое, что пришло на ум.
— Мы недавно перевели ее из реанимации, она еще слаба. Навещать можно, но давайте без шокирующей информации.
— Какой шокирующей информации? — не понимаю.
— Любой. Она еще слаба, стрессы ни к чему. Говорите с ней о чем-нибудь хорошем и позитивном.
— Вы ее лечащий врач?
— Да.
— Вы ее оперировали?
— Да.
— Как она?
— Прогноз хороший, но, повторюсь, она еще слаба. Говорите с ней о чем-нибудь добром и хорошем. Извините, мне пора.
Врач обходит меня и устремляется вперед по коридору. Я провожаю его взглядом.
— Просто у нас в прошлом месяце был случай, — вырывает меня из размышлений голос медсестры, — когда к очень тяжелому пациенту после семичасовой операции пришли родственники и сказали, что у него жена погибла. Ему стало так плохо, что его еле откачали. Это как раз был пациент Сергея Львовича.
— У нас, слава Богу, все живы.
— Ну и прекрасно. Первая вип-палата там, — показывает пальцем на нужную дверь в метрах двадцати от нас.
— Спасибо.
Я подхожу к двери, но не спешу опускать ручку. Несколько секунд думаю. Меня останавливает предостережение врача. Я не знаю, можно ли назвать мой предстоящий разговор с Леной позитивным. Да и вообще мой визит в целом. Но я ведь хочу объяснить Лене, что не преследую цели сделать ей больно. Я не ненавижу ее. Это, кстати, я теперь точно понимаю. Увидев настоящую ненависть, — папы к Герману, — я поняла, что мои чувства к Лене и мачехе — это легкое раздражение. Я не желаю никому из них смерти или тюрьмы. Я искренне хочу, чтобы Лена поправилась. И я раскаиваюсь, что вывалила ей про трусы и секс с Германом в лофте. Это была лишняя информация. Сделав глубокий вдох, я опускаю дверную ручку и вхожу в палату к сводной сестре.
Глава 44. Дырка
Лена лежит с закрытыми глазами. Но как только я делаю в палату пару шагов, слегка поднимает веки. Она в больничной сорочке, по грудь укрыта одеялом. Изголовье кровати слегка приподнято, в руке капельница. Долго смотрит на меня из-под полуопущенных век.
— Кхм, привет, — первой прерываю тишину.
Она не отвечает. Тогда я осмеливаюсь сделать несколько шагов в палату и присесть на рядом стоящий с койкой стул.
Вип-палата действительно вип. Здесь симпатичный свежий ремонт, холодильник, микроволновка, круглый обеденный стол, а на стене висит плазма. Есть вместительный шкаф для одежды и собственная ванная.
Лена поворачивает ко мне светлую голову, но продолжает молчать.
— Как ты? — спрашиваю первое, что приходит на ум.
— Чего тебе? — отвечает недружелюбно.
Я игнорирую ее враждебный тон, хотя внутри вспыхивает возмущение. По большому счету я не обязана навещать Лену и что-то ей объяснять. Но раз уж я все-таки пришла, то решаю поговорить.
— Я пришла объяснить тебе ситуацию со мной и Германом. Я не понимаю, с чего вы все взяли, что я встречалась с ним, чтобы насолить тебе, чтобы специально сделать тебе больно. Мои отношения с Германом вообще никак с тобой не связаны.
Я замолкаю, ожидая от Лены реакции, но она выжидающе молчит, продолжая смотреть на меня. Когда проходят несколько секунд, а Лена так и не произносит ни звука, я решаю продолжить:
— Я влюбилась в Германа, когда мне было десять лет. — На бледном лице сводной сестры мелькает тень удивления. — Можешь не верить, но это так. По-настоящему влюбилась. Он приезжал к тебе, потому что ты была его девушкой, а я смотрела на него и понимала, что влюбилась. Я любила его в десять лет, в одиннадцать и в двенадцать, когда он сделал тебе предложение, и вы объявили о скорой свадьбе. Мне было тяжело вынести эту новость, поэтому я решила переехать жить к бабушке. Я уехала в Питер в двенадцать лет, потому что любила Германа, а он женился на тебе.
Лена теперь полностью распахнула глаза. Внимательно меня слушает. Только не понимаю, почему молчит. Ей трудно говорить? Возможно.
— Я взрослела, а мое чувство к Герману никуда не уходило. Тринадцать лет, четырнадцать, пятнадцать... Я продолжала
