бежит, спешит. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на лифте на седьмой этаж и открываю дверь в квартиру своим ключом. В прихожей и в комнатах горит свет, на кухне работает телевизор: бабушка дома.
— Ба! Это я! — кричу. — Сюрприз!
По коридору слышатся торопливые шаги.
— Ника! — хватается за сердце. — Господи! — в следующую секунду бабушка бросается ко мне. — Ты почему не предупредила? Боже мой...
Бабушка крепко обнимает меня, и я ее в ответ. Вдыхаю ее уютный запах: ванили и корицы. Бабушка любит печь, поэтому от нее всегда пахнет чем-то сладким и вкусным.
— Почему ты не сказала, что приедешь? Я бы твой любимый пирог испекла.
— Еще испечем, ба.
Я чуть отстраняюсь от нее, чтобы раздеться.
— Ты просто в гости? У тебя отпуск? — разглядывает меня. В голубых глазах бабушки сверкает недоверие. Первая радость сошла, и она заподозрила что-то неладное.
Я не собираюсь обманывать бабушку. Во-первых, у меня нет от нее секретов, а во-вторых, она очень проницательна. Несмотря на пенсионный возраст и седые волосы, у бабушки очень ясная и светлая голова, а годы работы в банке научили ее видеть людей насквозь.
Бабуля поправляет очки в модной оправе.
— Ника, что стряслось?
— Я вернулась жить к тебе. Примешь меня? — спрашиваю шутливо.
Я вешаю шубу в шкаф и переобуваюсь в свои тапочки. Под недоуменный взгляд бабушки прохожу в ванную и мою руки. Бабуля стоит за спиной и несколько секунд сканирует меня в зеркало.
— Я рассталась с Германом, — отвечаю на ее немой вопрос и чувствую, как в горле собираются слезы. — Папа узнал про нас и категорически против. — Закрываю кран и вытираю руки полотенцем. — Он давно недоволен Германом, с тех пор, как тот развелся с Леной. Папа считает Германа предателем и не хочет видеть его в своей семье. Мне запрещено приближаться к Герману. Папа пригрозил посадить его в тюрьму, если я продолжу «с ним путаться». Представляешь, у папы есть какой-то компромат на Германа. Настоящий компромат со всеми случаями, когда и где Герман нарушал закон. Папа всерьез намерен пустить компромат в ход, если я не прекращу с Германом отношения. Мне пришлось прекратить.
Бабушка как будто не удивлена. А у меня глаза на мокром месте.
— Скажешь что-нибудь?
Бабуля задумчиво трет подбородок.
— И чего это я не догадалась собрать компромат на Валеру‚ когда твоя мама начала с ним встречаться. Он мне тоже тогда не понравился.
— Бабушка!
— Я серьезно. Когда твоя мама привела его сюда в эту квартиру, чтобы познакомить со мной, он мне совершенно не понравился. У него на лбу было написано, что только о деньгах думает. А я таких людей не люблю и считаю их недостойными нашей семьи.
— Это ты сейчас папу цитируешь? Он то же самое говорит про Германа.
Я обхожу бабушку и направляюсь в свою комнату. Плюхаюсь на кровать, заправленную мягким коричневым пледом. Беру плюшевого зайца и обнимаю. Здесь все такое родное. Я люблю эту комнату гораздо больше своей спальни в папином доме. Мой письменный стол завален учебниками из университета. В углу стоит книжный стеллаж с любовными романами и книгами по маркетингу. У противоположной стены шкаф с одеждой, которую я не забрала в Москву.
Бабушка становится в дверях комнаты.
— А Герман что? — спрашивает.
— Герман пообещал мне все уладить. Попросил немного подождать.
Сглатываю тугой ком. Я изо всех сил стараюсь верить Герману. Но каждая мысль, что мы расстались навсегда, разрывает меня на части. У меня нет ничего кроме надежды, что Герман действительно все уладит. А если не уладит, не договорится как-то с папой... Я даже думать об этом боюсь.
Я не знаю, сколько мне ждать. Я не знаю, сколько Герману требуется времени. Неделя? Месяц? Год? А если он передумает? А если он встретит другую девушку и полюбит ее? А если он вернется к Лене?
Слезы бегут по щекам. Сердце ноет так, будто в него вонзили осиновый кол. Я как могу отгоняю мысли о том, что моя жизнь закончена. Я верю, верю, верю Герману, что он найдет для нас выход.
— Чего слезы пустила?
Шмыгаю носом.
— Ну ба! Дай пострадать нормально.
— Хватит слезы лить из-за несчастной любви. Иди борща поешь, пока горячий.
— А если у Германа не получится все уладить? А если он передумает со мной быть?
— Значит, он не твой человек.
— Как у тебя все просто.
— А жизнь вообще очень простая штука. Люди сами любят все усложнять. Особенно твой папа. Эх, и чего я не собрала на него компромат двадцать пять лет назад. Он же был совершенно недостоин моей дочки.
Я начинаю смеяться. Бабушка добилась своего: отвлекла меня от плохих мыслей.
Глава 48. Звонок
Герман звонит этим вечером. Увидев на экране мобильного его имя, я теряюсь. Почему-то я не ждала от Германа звонков, пока не будет улажена ситуация с моим папой. Я не знаю, нам вообще можно общаться по телефону? А вдруг папа прослушивает наши номера? Но трубку я, конечно же, беру.
— Привет, Ника, — Герман говорит тихо уставшим голосом.
Услышав любимый тембр, мое сердце моментально сжимается. Зажмуриваю глаза. Через них уже проступили слезы.
— Привет, — шепчу. — Что-то случилось?
Вдруг Герман звонит, чтобы сообщить какую-то плохую новость? Может, он вообще из СИЗО мне звонит? Господи, от этой мысли трясутся коленки.
— Из нового, к счастью, ничего. Хотел тебя услышать.
Из груди вырывается то ли плач, то ли смех. Я опускаюсь на пол рядом с письменным столом и розеткой, от которой заряжается мой телефон. Поджимаю под себя ноги.
— Ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает.
— Не, — вытираю щеки. — Это от радости. Я рада, что не случилось никакого нового трэша.
Герман смеется, и я вместе с ним. Постепенно напряжение сходит, я расслабляюсь.
— Ты уже в Питере? Как ты доехала?
— Да, все хорошо. Приехала сегодня днем. Я у бабушки. А как ты?
С нашей встречи в больницы у Лены прошло два дня. Мне интересно, как Герман поговорил с бывшей женой, принес ли разговор какие-то результаты. Но я боюсь спрашивать. Вдруг ничего не изменилось? Вдруг Лена по-прежнему одержима Германом?
— Я нормально. Твой отец намеренно меня избегает. Но это пока к лучшему.
— Он
