Как минимум потому, что у меня особые дни.
– Чего?
Я краем глаза вижу, как Самир хмурится. Лоб собирается в складку, брови надвигаются друг на друга.
Ноздри раздуваются. Плечи – напряжены. Как будто я сказала что-то на китайском.
– Гости приехали, – хмыкаю я. – Яснее?
– Какие в жопу гости?! – рявкает Барс. – Ты не услышала меня с первого раза? Ты никуда не пойдёшь.
Я замираю. Оторопело. Нож зависает в воздухе, взгляд – стекленеет. Барс действительно не понял.
Глаза мужчины щурятся, как у тигра, которому под нос подсунули ёжика. Ноздри раздуваются, а плечи будто шире становятся.
И мне становится смешно. Ну правда. Вот он альфа. Мясной король местного зоопарка. Хищник. Опасность.
И полный, абсолютный ноль в девчачьих намёках. Прелесть.
Я хмыкаю. Уголки губ предательски ползут вверх. А что? Он ведь не единственный, кто может кидаться фразочками и жаргоном.
– Ну, красные дни, – бросаю, чуть смелее. Сбрасываю еду на сковородку, отчего всё начинает сочно шкварчать. – Шаришь?
– Ты адекватно базарить разучилась? – рык, с угрозой в голосе. Самир уже точно на пределе.
– Я? Нет. Просто жизнь такая штука… У всех разные словарики. Ты своим пользуешься, я – своим.
И поворачиваюсь обратно к сковороде. Масло шкварчит, мясо обжаривается с золотистой корочкой.
Запах поднимается в воздух – ароматный, солоновато-пряный. Перец, чеснок, травы.
Я двигаюсь быстро – переворачиваю, помешиваю, чуть прижимаю к сковороде.
Мозг как будто отключён. Только тело работает. Руки сами знают, что делать.
Барс, кажется, там на грани взрыва. Он молчит, но тишина вокруг – такая плотная, что ею можно штукатурить стены.
И если бы взгляд убивал… Мой трупик никогда бы не нашли. Но! Пока он ничего не говорит – я довольна.
Может, до него всё-таки дошло, что сковородочка в руке – это не просто кулинарный инструмент. Это символ власти.
А при правильной амплитуде – и отличное средство самозащиты.
Я перекладываю всё, что нажарила, себе на тарелку. Усаживаюсь за стол, накалываю кусочек мяса.
М-м-м. Сочно. Мягко. Солоновато. С капелькой остроты. Мясо тает, вкусовые рецепторы танцуют от удовольствия.
Я приподнимаю ресницы – и, конечно, ловлю взгляд мужчины. Злой. Раздражённый.
И наслаждаюсь этим. Самир тоже может испытывать эмоции. Не только ему на моих топтаться.
– Что? – невинно хлопаю ресницами, откусывая следующий кусочек. – Ой, или ты ждал, что я и тебе приготовлю?
– Пташка, – предупреждающе цедит он.
– Подобное в сделку не входило, Самир. И чем скорее ты это примешь, тем проще тебе будет.
Я жую дальше. Вкус первой победы – офигительно пряный.
Глава 36. Барс
Сука.
Как же она меня бесит.
Смотрю на неё – и внутри всё к хуям выкручивает.
Сердце херачит, как мотор на пределе. Гудит, давит, срывает резьбу. И будто кто-то изнутри костяшками кулака по рёбрам стучит.
Давай, давай, сделай что-то. Угомони её. Забери. Успокой. Закрой рот.
Либо целовать, либо ломать, третьего не дано.
Всё в ней раздражает. Манера говорить. Это ебучий дерзкий тон. Взгляд прожигающий.
И волосы эти ебучие тоже бесят. Рыжие. Яркие. Хочется намотать на кулак, дёрнуть резко, чтобы шея выгнулась.
Притянуть. Вжаться губами в её рот, разъебать всё это молчание, заставить стонать, не командовать.
Рот её тоже бесит. Её сочные губы, которые так охуенно ощущаются под моими.
Пока ест – издеает довольные стоны. Как будто специально. Как будто делает это, чтоб я башкой поехал.
И получается, сука.
Каждое её движение – как вызов. Как наждак по коже. И в то же время – тянет.
До зуда в руках. До желания вцепиться, вдавить в стену, раздвинуть ноги и показать, кто тут решает.
Но сильнее всего в этой сучке бесит другое.
Что пыталась сбежать от меня. Какого хуя вообще?
С того момента внутри будто гниёт что-то. Крутит. Не даёт дышать нормально.
Вот это, блядь, бесит сильнее всего. Что не плачет. Не просит. Не боится.
А сидит сраная победительница, уплетает курицу, и ресничками хлопает, будто ничего не случилось.
Нервы выкручивает. Сжигает к херам. Я и так контролем не наделён – с рождения, походу.
А сейчас пташка его нахуй сносит. По кирпичу. Своими взглядами, этим тоном, этой ебучей самоуверенностью, которую будто из крови и яда смешала.
Внутри жжёт. Не тепло – а кислота. Жидкий огонь. Всё пульсирует. Рвёт к чёрту.
Хочется схватить – за запястья, за волосы, за то, что первое попадётся. Прижать к себе. Заставить заткнуться, подчиниться.
И трахнуть. Чтобы всё вспомнила. Кто она. Чья.
Чтобы все мысли о Самойлове, если они были, вылетели с первым толчком. Чтобы она даже во сне больше не путалась, где её место.
А она, сука, будто специально. Сидит. Играет. Нарывается. Губы дует, ужиная.
У меня хуй наливается тут же. Мгновенно. Как на выстрел. Как на приказ.
В руках – зуд. Растекается по венам, всё тело охватывает. Едва держусь, чтобы не сорваться.
– Я пошла, – она отодвигает тарелку. – У меня ещё учёба.
– Хуй ты… – цежу.
– У нас разве не договор? Я спокойно учусь. Это ты обещал. В прошлый раз. Когда наговорил лишнего. Но, видимо, учиться – не твоё.
Колкий комментарий взрывает всё к херам. Как спичка в бензобак. Контроль рвётся. Тонко, стремительно, как ржавый трос под давлением.
Дышу хрипло, рвано. Кулаки сжимаются. Хуй ноет, потому что эта сучка меня ещё и заводит.
Бешеная. Гордая. С характером на миллион, и с языком, за который давно надо бы наказать.
Ощущаю этот момент. Когда в груди щёлкает. К херам рвутся последние нити здравого смысла.
Я в моменте оказываюсь рядом перед девчонкой, успевшей встать. Ярость пульсирует внутри. Пульсирует. Клокочет. Пузырится, как кипяток.
На неё. И на себя, сука. Потому что позволяю ей пробираться в башку.
Поселилась там. Живёт. Нити тянет. И я – срываюсь. Как зависимый. Как кретин.
Но хочу ещё. Всего хочу. И впервые в жизни настолько хуярит, что похуй на всё.
И надо бы… По логике, надо бы нахуй послать. Просто – всё. Закончилось. Восвояси. Отправить подальше.
Приставить охрану, чтобы в этот раз не проебали. Пусть будет под защитой, но подальше.
Мне не нужны ни ебанутые разборки. Ни женские истерики. Ни вот эти качели. Я не создан для этого.
Мне проще – холодно. Прямо. Чётко. Без привязок.
Просто отпустить бы. Логично. Грамотно.
А руки вот – тянутся. И взгляд
