с лицом честного человека…»
В действительности знакомство Мироныча с «мудрым кабардинцем» (выражение Максима Горького) состоялось, судя по всему, много позже, не ранее сентября 1917 года. В воспоминаниях Калмыкова фигурирует не Скрынников, а большевик Ной Буачидзе, о котором речь впереди. Оно и неудивительно. Верный ленинец, затем сталинец Бетал Калмыков, естественно, не мог даже накануне Великого Октября принимать советы о том, как «организовать побольше отрядов», кого «поставить комиссарами», кого «на съезды выбирать», от заместителя Скрынникова, лидера владикавказских меньшевиков…
Это знакомство с Кировым окажется для предпринимателя-кабардинца судьбоносным. Киров его запомнит. Вскоре приедет к нему в Георгиевск. Выступит на митинге. Между обоими и вправду возникнут если не дружеские, то приятельские отношения. Калмыков обретет в Мироныче покровителя, Мироныч в Калмыкове – верного и ревностного сторонника и почитателя[83].
Как видим, если на востоке от Владикавказа Кирову завоевать авторитет среди местных народов было нелегко, то на западе – у кабардинцев, балкарцев и осетин (вспомним того же Гатуева или Такоева) – он приобрел друзей и хороших знакомых ещё до революции. Тут, случись что, Киров мог сыграть роль главного миротворца. Однако летом 1917 года в Осетии, Кабарде и Балкарии было, по счастью, ещё тихо и посредники не требовались. Пока не требовались…
5. Большевик, но не совсем
На очередном заседании Владикавказского совета 17 июня 1917 года Сергей Миронович попросил «вне очереди, в спешном порядке» рассмотреть вопрос «о бойкоте местным союзом печатников печатания прокламаций большевиков». Несмотря на протесты эсеров, он кратко изложил суть дела: грозненские большевики заказали «отпечатание прокламаций», а «местный союз печатников… не допустил её в печать, выставляя различные мотивы… этот союз один раз уже бойкотировал в печати партию народной свободы, но по постановлению союза союзов и исполнительного комитета бойкот был снят». Затем Киров вновь предложил обсудить «вопрос в первую очередь» и зачитал спорный текст, призывавший превратить войну империалистическую в гражданскую.
Совет просьбу уважил. Дискуссия разгорелась жаркая. Большевики, ведомые Орахелашвили, схлестнулись с эсерами во главе с Гамалеем. Скрынников выступил уклончиво: «Я… никак не могу разделить мнения большевиков», однако и «механически бороться против… партии нельзя… это посягательство на свободу». Киров же слова не брал и в полемику не вмешивался. В итоге каждый остался при своем, а прокламацию издали в типографии Казарова, где печатался «Терек». «Через Кирова», как уточнила Евдокия Полякова. Позицию наш герой занял явно половинчатую. Уж не солидаризировался ли он с товарищем Скрынниковым, с подачи которого исполком совета накануне постановил в конфликт не вмешиваться, ограничиться увещеванием «печатников не нарушать элементарных правил и не применять технических мер» к оппонентам?
Николай Павлович всеми силами пытался сохранить единство социал-демократов, по крайней мере в Терской области. Отсюда и примирительная тональность, и расплывчатость позиции. Киров тоже не стал обострять ситуацию. Как член фракции большевиков внес вопрос на пленарное заседание исполкома, однако во время прений решил промолчать, дабы не разжигать страсти и не углублять раскола между двумя частями одной партии[84].
Исполком Владикавказского совета назначил Кирова редактором недавно учрежденной газеты «Красное знамя» 27 июля 1917 года. То был «партийный орган», напишет в 1936 году Симон Такоев, созданный «по инициативе Кирова и благодаря его усилиям». А вот мнение Мамия Орахелашвили, год 1934‐й: «Воспользовавшись типографией «Терека» Киров добился того, что рядом с беспартийным «Тереком» выросла наша большевистская газета «Красное знамя».
Так рождаются легенды. В действительности Скрынников ввел Мироныча в редколлегию «Красной звезды», чтобы выправить её пробольшевистский крен. Военная секция, где партия эсеров постепенно возвратила себе лидерство, 26 июля признала, что «эта газета приняла чисто большевистское направление», и решила обратить внимание руководства совета на данную проблему. Руководство согласилось с тем, что проблема существует, и на другой день постановило: «Красное знамя» «должно строго придерживаться направления программы, выработанной всероссийским советом крестьянских, солдатских и рабочих депутатов», то есть умеренного курса. Исполнять волю совета поручили пяти «комиссарам», членам «редакционной комиссии» – двум эсерам (солдату Н.И. Факову и прапорщику А.С. Спиридонову), двум большевикам (Я.Л. Маркусу и Г.Н. Ильину) и Кирову, «который является фактически ответственным за каждый номер газеты».
Все понятно? Эсеры с большевиками спорят, а примиряющую их «золотую середину», созвучную не апрельским тезисам Ленина, а настроениям первого состава ВЦИК, находит наш герой. Причем практически без права на ошибку! И если эсеры не возражали против включения в «комиссию» третьего большевика, то, разумеется, потому, что знали: Киров, конечно, большевик, но не совсем…[85]
Процитируем Евдокию Полякову: «Мамия, Мария Платоновна и Ной среди рабочих пользовались необычайным доверием и любовью». Это о лидерах фракции большевиков супругах Орахелашвили и Буачидзе. Любопытно, что о Кирове – ни слова… Вообще-то мемуаристка в 1927 году не слишком расположена к «ныне секретарю Ленинградского Губкома ВКП(б)». Упоминает о нём вскользь: «почему-то не пришел»; «кооптировали»; «работал во Владикавказе давно», «уехал на съезд Советов»; «информировал большевиков о положении дел в Петрограде и о настроении по пути»… Ни одной примечательной истории, ни одной яркой характеристики. Даже Гамалей удостоился оценки: «Хитрый, как лиса». В отличие от Кирова, о котором нечего рассказать. Однако совсем не потому, что был незаметен. Просто все, что всплывало в памяти секретаря Владикавказского горкома РСДРП, оказывалось явно «неприличным» для истинного большевика-ленинца. А выдумывать «сказки» герои семнадцатого к десятой годовщине Великого Октября ещё не научились, вернее, не приучились. В итоге Полякова на удивление лаконична везде, где заходит речь о Мироныче.
Истинно по-большевистски вели себя супруги Орахелашвили и Буачидзе. О них есть что поведать. «Сильный работник» – об Орахелашвили. К нему «рабочие относились особенно бережно и чутко» – о его заместителе. Самуил Григорьевич Буачидзе, или товарищ Ной, – тоже грузинский большевик-подпольщик, соратник В.И. Ленина по женевской эмиграции, вернувшийся за вождем в Петроград и почти сразу откомандированный ЦК РСДРП(б) на Северный Кавказ, в Терскую область. В конце мая Ной приехал во Владикавказ и устроился учителем. В городской совет второго созыва (май – сентябрь) не попал. Либо не успел избраться, либо и не собирался, чтобы вести агитацию за большевиков в трудовых коллективах по-простому, по-свойски, без чинов и регалий. К тому же Буачидзе, не в пример Орахелашвили, прежде жил во Владикавказе, имел старых знакомых и лучше разбирался в местном колорите.
Конечно же, грузинский руководящий тандем появился в столице Терской области неслучайно. В регионе с начала века образовалась довольно обширная грузинская диаспора, в основном за счет революционно настроенных эмигрантов из Грузии, откуда власти их попросту выживали. В окружении Ленина понимали, какое это серьезное подспорье в борьбе за большевизацию края. Немудрено, что Буачидзе по возвращении из Швейцарии немедленно отправили во Владикавказ. Орахелашвили, ровесник Буачидзе и большевик с не меньшим стажем, опередил эмиссара Ильича всего на неделю-полторы. Однако нескольких дней вполне хватило, чтобы демобилизованный с Румынского фронта военврач
