Истребитель Зоны - Игорь Строков

– Надо разобраться с ним. – Рубин ощерился, затем протянул руку. – Пора начинать действовать.

Инженер секунду смотрел на него, потом пожал руку.

– Тогда сперва выясним, кто еще в лаборатории, – сказал Инженер. – И что Коньшин скрывает. Ты же слышал, он действует не один.

Не таясь, они вошли в комнату, где разговаривал Владимир Алексеевич. Рубин наставил на Коньшина ржавый пистолет. Инженер держал в руках муляж найденной гранаты, который ему вручил Рубин.

– Они здесь, – раздраженно сказал Коньшин. – Все нужно делать самому! Я перезвоню! – после чего положил телефон на стол.

– Почему ты решил нас предать? – спросил Инженер.

– Предательство – вещь сложная. Как пинбол. Пока шарик катится, ты управляешь ситуацией. Но на деле тебе нужно не дать ему провалиться, – ответил профессор.

– Твои метафоры для какого-то узкого круга слушателей, – скривился Рубин.

– Мне действительно жаль, Антон. Я надеялся, что ты выберешься из заварушки живым. Но теперь вы знаете так много, что можете помешать моим планам. Извини, Антон. Ты, Рубин, хотя мы не слишком давно знакомы, тоже прости. Но такова плата за идею – спасать людей. Кстати, граната у тебя, Антон, недействующая. Я же сам ее положил в тот незапертый сейф. То же могу сказать про пистолет Рубина, тем более коллега подчеркнул, что твое оружие не функционирует. Зато мой пистолет Грязева-Шипунова – самый что ни на есть настоящий, заряженный и пристрелянный. Еще раз повторюсь, мне жаль. – Коньшин закончил тираду, достал из ящика стола оружие и направил его на друзей.

Глава 22

Владимир Коньшин с самого детства проявлял интерес к точным наукам. По совету учителей родители даже перевели его из обычной школы в физико-математический лицей. Он и там стабильно входил в тройку лучших учеников. Но со временем начались проблемы. Учителя жаловались на конфликтность подростка. Коньшин чувствовал собственную исключительность, и на этом фоне регулярно происходили стычки.

Обстоятельный разговор с отцом усмирил его пыл.

– Да я лучше их всех в сто раз! – кричал он.

– Вова, ты можешь быть самым гениальным физиком на свете, но, если не научишься взаимодействовать с другими, ничего в этой жизни не добьешься. Люди не любят, когда их тычут лицом в собственную глупость.

– Получается, мне что, врать им надо, что ли? Льстить, чтобы меня полюбили? Да мне это на фиг не надо!

– Не обязательно льстить. В каждом человеке можно найти что-то хорошее. Сконцентрируйся на их положительных качествах. Дай им понять, что ты их уважаешь, и тебя зауважают в ответ.

Именно тогда Владимир понял, что успешная коммуникация держится на проявлении эмпатии. Эту идею он пронес с собой через всю жизнь. И дела у него действительно пошли в гору.

Лицей он закончил с отличием и поступил в МГУ на физический факультет. Получил красный диплом, затем последовали аспирантура, степень доктора наук и, наконец, звание профессора.

Но главное событие в жизни Коньшина, по его собственному мнению, случилось еще на втором курсе. Тогда он познакомился с одной студенткой журфака.

Ее учеба и карьера сложились не так радужно, как у Владимира. Они сыграли свадьбу на третьем курсе, а уже к концу года Елена Коньшина забеременела. Пришлось взять академический отпуск, но, даже когда она вернулась к учебе, выдающегося журналиста из нее не вышло. Многое из уже изученного забылось, а быт закрутил так, что она еле-еле доползла до синего диплома, чтобы никогда больше не работать по специальности. Пока муж строил карьеру, некогда амбициозная жена стала обычной домохозяйкой. Это било по ее самолюбию.

Коньшин в семье души не чаял, но он настолько был увлечен работой в научно-исследовательском институте и получением своих степеней, что в упор не видел проблемы. Семья стала для него чем-то естественным, само собой разумеющимся. Пока жена молчала и тихо копила обиды на мужа, Владимир успевал заниматься еще и преподавательской деятельностью. Студенты его очень любили, ведь он все еще помнил главный урок детства: эмпатия и понимание других – ключи к успеху.

Коньшин был одним из первых ученых, которые заинтересовались феноменом Зоны. Всю жизнь он изучал физику, а тут появилось место, которое ее произвольно нарушает! Впрочем, он быстро понял, что от Зоны лучше держаться подальше. Поэтому ограничивался теорией и чтением статей коллег, которые все-таки осмелились там побывать.

Коньшин был на пике карьеры, ему казалось, что он покорил вершину мира, когда жена ушла от него, забрав детей.

– Алло, алло, Леночка, что происходит? – нервно тараторил он в трубку телефона. – Я вернулся с работы, а тебя нет, и эта эсэмэска… Ты серьезно?

– Серьезней некуда, Володь. Я устала так жить.

– Лена, о чем ты? У нас есть деньги, крыша над головой. Я дал тебе все!

Лена горько рассмеялась:

– Тебе так только кажется. Ты все у меня забрал. Я тебя и дома-то почти не вижу, ты приходишь только поужинать и поспать.

– Я работаю до ночи, чтобы обеспечить нас!

– Нет, Вов. – В ее голосе чувствовались слезы. – Ты работаешь до ночи, чтобы потешить свое безразмерное эго. В нашем доме только для твоего эго места и хватает. А от моего собственного уже давно ничего не осталось. Я стала твоей тенью.

– Слышала такую фразу: «За каждым великим мужчиной стоит великая женщина»?

– Слышала, Вов, слышала. Только я больше не хочу быть мученицей, которая жертвует собой ради твоего величия.

– Но… я же… я люблю тебя!

– А я любила тебя. Когда была юной дурочкой. Не волнуйся, Вов. С тобой всегда останется человек, которого ты любишь больше, чем меня. Больше, чем нас. Ты сам от себя никуда не денешься.

Елена положила трубку, и больше они никогда не разговаривали. О встречах с детьми договаривались в переписке. Она стала потихоньку строить карьеру – не такую успешную, как у Владимира, но все же. Нашла себе мужчину, с которым они разделили обязанности по дому. Он не был столь амбициозен, и потому смог дать Лене время на себя.

Но когда она в последний раз положила трубку, Владимир так и остался сидеть с телефоном в руках. Он уставился в стену, чувствуя, как наворачиваются слезы. Они наворачивались, но проплакаться не получалось. Никогда он еще не испытывал такого опустошения.

Он всю жизнь повторял себе: эмпатия и понимание. Но к жене не смог испытать ни того, ни другого. Как