и склонностью к грандиозным планам. Он был блестящим организатором и буквально кипел идеями. Впервые я имел с ним дело после войны, когда он попросил меня поработать под его началом над прототипом проекта Blue Streak[13], который в конечном итоге был отменен сэром Беном Локспейзером, тогдашним главным научным сотрудником в Министерстве снабжения. По иронии судьбы, сам Кук разделял подозрения относительно ядерного оружия, хотя больше по практическим и политическим причинам, чем по моральным. Он чувствовал, что Британия поторопилась с производством атомной бомбы, и опасался, что по мере развития современной ракетной техники военно-морской флот неизбежно проиграет. Я подозреваю, что он также понял, что наша одержимость бомбой была слегка нелепой перед лицом растущего превосходства Америки и Советского Союза. Этой точки зрения, между прочим, довольно широко придерживались ученые, работавшие на более низком уровне в Службах в 1950-х годах.
Я объяснил Куку, что новый микрофон может иметь пока непредвиденные разведывательные преимущества, от которых военно-морской флот, очевидно, выиграет, если согласится финансировать проект. Он улыбнулся этому прозрачному оправданию, но к концу встречи согласился предоставить шестерых ученых ВМС из своего штаба и профинансировать специально построенную лабораторию в Маркони для проведения работ.
В течение восемнадцати месяцев мы были готовы продемонстрировать первый прототип, которому было присвоено кодовое название SATYR. Кемп и я предстали перед входной дверью штаб-квартиры МИ-5 в Леконфилд-хаусе. Хью Уинтерборн встретил нас, провел в спартанский офис на пятом этаже и представил высокому сутулому мужчине в костюме в тонкую полоску и с кривой улыбкой.
— Меня зовут Роджер Холлис, — сказал он, вставая из-за своего стола и протягивая для рукопожатия руку. — Боюсь, генеральный директор не сможет присутствовать с нами сегодня на этой демонстрации. Поэтому я присутствую в качестве его заместителя.
Холлис не поощрял светскую беседу. Его пустой стол выдавал человека, который верил в быстрое ведение дел. Я без промедления показал ему оборудование. Оно состояло из чемодана, наполненного радиооборудованием для управления SATYR, и двух антенн, замаскированных под обычные зонтики, которые складывались, образуя приемно-передающую тарелку. Мы разместили SATYR в квартире МИ-5 на Саут-Одли-стрит, а зонтики — в кабинете Холлиса. Тест сработал идеально. Мы слышали все, начиная с тестовой речи и заканчивая поворотом ключа в двери.
— Замечательно, Питер, — продолжал говорить Холлис, пока мы слушали тест, — это черная магия.
Камминг захихикал на заднем плане.
Тогда я понял, что офицеры МИ-5, запертые на протяжении всей войны в своих герметичных зданиях, редко испытывали острые ощущения от технического прогресса. После окончания теста Холлис встал из-за своего стола и произнес небольшую официальную речь о том, какой это был прекрасный день для Службы и что именно это имел в виду Брундретт, когда формировал свою рабочую группу. Все это было довольно снисходительно, как будто слуги нашли потерянную бриллиантовую диадему в розовом саду.
SATYR действительно имел большой успех. Американцы быстро заказали двенадцать комплектов, нахально скопировали чертежи и изготовили еще двадцать. На протяжении 1950-х годов, пока его не заменило новое оборудование, SATYR использовался британцами, американцами, канадцами и австралийцами как один из лучших методов получения скрытого прослушивания. Но что более важно для меня, разработка SATYR подтвердила мои полномочия ученого в МИ-5. С тех пор со мной регулярно консультировались по поводу растущего числа их технических проблем.
Я по-прежнему имел дело исключительно с Каммингом, но я начал немного узнавать о структуре его отдела — филиала. Он контролировал четыре секции. А1 предоставлял ресурсы для МИ-5, начиная от микрофонов и заканчивая отмычками. A2 был техническим отделом, в котором работали такие сотрудники, как Хью Уинтерборн, которые использовали ресурсы A1. A3 обеспечивал связь полиции со Специальным отделом, а A4 был растущей империей наблюдателей, ответственных за слежку за иностранными дипломатами и другими лицами на улицах Лондона.
У Камминга был один фундаментальный недостаток, когда дело касалось технических вопросов. Он считал, что Подразделение должно руководить наукой, а не наоборот. Следовательно, Службе в целом было отказано в давно назревшей модернизации. Пока мы обсуждали конкретные технические требования, наши отношения были плодотворными. Но рано или поздно мы перешли бы в область, в которой я не мог бы консультировать МИ-5, если бы он или Уинтерборн не посвятили меня в свое полное доверие. Например, Уинтерборн часто спрашивал, есть ли у меня какие-нибудь идеи по перехвату телефонных разговоров. Я объяснил, что невозможно работать над проблемой, пока я не буду знать, какие современные методы используются.
— Ну, конечно, теперь мы вступаем в область, которая является строго засекреченной, и я скорее чувствую, что нам следует держаться от нее подальше, — говорил Камминг, нервно хлопая по столу, к большому раздражению Уинтерборна.
То же самое произошло и с организацией службы наружного наблюдения. Основная проблема, стоявшая перед МИ-5 в 1950-х годах, заключалась в том, как обнаруживать все большее число русских на улицах Лондона и следовать за ними, не выдавая себя.
— У тебя есть какие-нибудь идеи, Питер? — спросил Камминг, как будто у меня могло быть решение в верхнем кармане. Я предположил, что по крайней мере мне нужно будет из первых рук увидеть масштаб операции по наблюдению. Камминг сказал, что посмотрит, что можно устроить, однако больше я ничего не слышал.
Но, несмотря на трудности, было ясно, что МИ-5 сочла меня полезным. К 1954 году я проводил в Леконфилд-хаусе два полных дня в неделю. После одного продолжительного сеанса Камминг пригласил меня на ланч в свой клуб. Мы вместе прошли через Сент-Джеймс Парк и направились по Пэлл-Мэлл к клубу «In and Out», Каммингс размахивал зонтиком, который он обычно носил с собой.
Когда мы сели за наш столик, я понял, что хотя я имел дело с Каммингом в течение пяти лет, это был первый раз, когда мы когда-либо общались. Он был невысоким человеком, не слишком одаренным интеллектуальными способностями, но чрезвычайно преданным МИ-5. Подобно полицейским в романах Джона Бьюкена, он, казалось, с такой же вероятностью преследовал героя, как и злодея. Он был офицером стрелковой бригады и принадлежал к давним военным традициям внутри МИ-5, которые восходили к основателю, Вернону Келлу. Он был родственником первого шефа МИ-6, капитана Мэнсфилда Камминга, факт, о котором он позаботился, чтобы я узнал почти сразу, как только я с ним встретился. Он также отвечал за вербовку нынешнего генерального директора МИ-5 сэра Дика Голдсмита Уайта. В 1930-х годах они вместе отправились с группой мальчиков в походный отпуск. Уайт не был счастлив в качестве школьного учителя, и Камминг убедил его обратиться в МИ-5. Уайт оказался блестящим, обладающим интуицией офицером разведки и
