деревне, на расстоянии в один
тё. Пятнадцатого числа седьмого месяца, во время праздника святилища Кандзин, деревенские жители несут на плечах священный ковчег, раскачивая его, и делают подношения, чтоб умилостивить бога. Из-за слишком короткого пути этого шествия люди в деревне были недовольны. В храме, по правилам их секты, ворота держали закрытыми, и людям негде было раскачивать и трясти носилки с ковчегом. Пожаловались деревенскому старосте – просили на один день открыть ворота. Староста сказал: «Указание [закрыть ворота] дано свыше, надо его выполнять. Вы будете только за воротами». Люди упали духом и не радовались празднику. Но в той же деревне, на расстоянии десяти
тё, издавна стоял у реки Хорикава храм бога Эбису[171], там было просторно. Люди спрашивали у богов, можно ли сюда перенести [место временного пребывания]: устраивали гадание при помощи кипятка
кукадати, священные пляски
кагура[172], однако боги трижды ответили отказом. На этот раз, под предлогом закрытых ворот буддийского храма, люди в большом воодушевлении отправились со священным ковчегом на плечах к храму бога Эбису. Неожиданно случились ссоры и сумятица, пролилась кровь – несколько человек пострадали.
32
В провинции Кавати[173], в горах, была одна деревня, и там жили дровосеки – мать, два сына и дочь. Все они были почтительны к своей матери и хорошо заботились о ней. Однажды они пришли в старую рощу посреди деревни, у храма, и срубили дерево[174]. На следующий день старший брат вдруг сошёл с ума и убил мать топором. Младший брат тоже нашёл в этом удовольствие и разрубил тело на куски. И даже сестра, пожертвовав для этого кухонную доску, тонко пластала плоть ножом. Но крови не видно было ни капли. Всех их вместе отправили в каземат в подземелье Осакского замка, и через год-два они там умерли. Власти сжалились над их безумием и не оглашали, в чём их преступление[175].
33
Это рассказ одного человека из провинции Мино. В день храмового праздника в соседней деревне от каждого двора подносили божеству мерку злаков и, выстроившись перед святилищем, молились о благоденствии. Жрец громко оглашал слова молитвы. Тут появилась белая змея и поглотила поднесённое зерно. Но если у кого-то в доме было осквернение[176], она воздерживалась и не ела их зерно. В одной семье был отрок, который, глядя на это, внезапно дал волю гневу, вскочил на ноги и отрубил голову белой змее. Змея тут же собрала облака и вознеслась в небо. Дождь хлынул так, словно перевернули поднос. Родители отрока очень горевали, сердились и увели сына домой. У отрока поднялся жар, он метался и стонал, но через три дня, наконец, поправился.
На следующий год во время храмового праздника, винясь за проступок отрока, жители деревни по обычаю с почтением поднесли злаки, насыпали с горкой. Белая змея появилась как всегда и слизнула зерно. Одно ухо у неё было срезано, его не было. Тот же отрок снова с громким криком вскочил, выхватил из-за пазухи клинок и разрубил змею на куски. Но дождевое облако не появилось, и с отроком ничего не случилось. Деревенские жители перепугались, родители отрока были в горе, но дни текли, а никто не захворал.
Прибыл губернатор провинции и велел старосте деревни: «У этого отрока сердце героя. Хорошо за ним приглядывайте, растите бережно».
С тех пор праздников не устраивали.
А в Индии небесные боги такие же, как японские? Они тоже отличаются от людей в понимании добра и зла, лжи и истины?
34
В Индии – дух Кургана принца Хансоку[177], в Китае – иньская Да Цзи[178], в нашей стране она обернулась главной фрейлиной Тамамо-но маэ при государе Тобе[179]. Всякий раз [эта лиса-оборотень] порождала в мире смуты – такова уж её звериная натура. А нынче и Камень-убийца[180] вызывает лишь зуд как от комариного укуса, хоть садись на этот камень. Уж лучше бы лиса вернулась к себе в лес Синода и там копала «корни досады» урамикудзу[181], пробавляясь этой пищей. Эти оборотни туповаты и их легко распознать: покажешь осьминога – они пугаются.
Давно когда-то я жил под сенью рощи Инари в деревне Касима[182], питаясь, так сказать, «подобранными колосьями». Про того, кто в этом храме подносит на алтарь жертвенное сакэ, говорили, что он усмиряет лисиц, охлаждает их гнев[183]. К нему приводили и приносили на носилках одержимых, а он с порога тотчас различал лису и говорил: «Можете уже возвращаться», – я и сам видел, как бес выходил из человека. Учёные, которые утверждают, что одержимость лисами невозможна[184], должно быть, и сами одурачены этими тварями, однако едва ли стоит обращать внимание на таких людей, ведь мыслями они погружены в себя, а вокруг ничего не видят.
35
Барсуки-оборотни ещё искуснее, чем лисы, у них ведь и мех не такой пушистый [звериное не так заметно]. На острове Сикоку, говорят, барсук людей дурачит[185]. На острове Кюсю балует Гава Таро – Водяной[186]. А в Киото и в Осаке пристают девицы из чайных домов и всякие наставники, вроде учителей чайной церемонии – уж очень докучают вымогательством. Где можно жить спокойно в нашем мире?
36
Что ни подумали,
Что ни увидели,
Людям того не скажут
Цветы без уст
На Безухой горе[187].
А уж если кувшин заговорит, то и глухой услышит. Есть же на свете почтенный слепец, который занимается науками[188].
Другому незрячему сам великий мудрец говорил: «Я здесь!» – но слепец не сумел прозреть, даже оказавшись рядом с Конфуцием[189]. Это я к тому, что Эдо – глухая провинция[190].
37
Люди говорят: «Слава Додзимы нынче в Оцу»[191]. Это ошибка, ничего такого нет. По сравнению с нищим городом Киото, деньги в Оцу крутятся, но лишь на рисовой бирже. Рисовый край Сига, где набегают волны, [и где находится порт Оцу][192], на вкус сладковат, но досыта не наешься.
38
Селенье Фусими[193] теперь имеет жалкий вид. Когда тут пребывал правитель Тоётоми[194], усадьбы крупных князей стояли вплотную одна подле другой, совсем как в большом городе, а сейчас, как я слышал, дом в двадцать-тридцать татами можно снять за один кан серебром в месяц.
Более оживлённо у пристани[195], однако стоит воде подняться, всякая дребедень, вроде
