отдала. А другой мне свекровь вчера еще принесла… С олешками! Дура! Я что, по ее мнению, «Аленя» ей родила?! Но, может, ты возьмешь его пока – во что-то же надо твоего завернуть, не в больничном же везти… Ты возьми, не обижайся… А домой приедешь – выкинешь…» Стася кивала сквозь уже не льющиеся, а буквально хлещущие, как из брандспойта, слезы. Никому не объяснить было, что если Саша за ними не приехал и телефон его выключен, то значит, он умер! Котел в подвале взорвался… Или криминальные мигранты, которыми так и кишит округа, напали и зарезали… Точно… Она ведь говорила… Предупреждала… Сердце разрывалось, и закипало в груди молоко. Уже было ясно, что оно обязательно пропадет.
На такси хватило денег доехать только до недалекого Тушина, но там она удачно доковыляла по платформе до отъезжавшего волоколамского экспресса, благо сезонный проездной так и болтался в кармане куртки; добрые люди придержали автоматические двери, под руки втянули ее, почти теряющую сознание, в тамбур и отвели на фиолетовый бархатный диванчик, осторожно положив рядом спящего малыша в стеганом лазурном одеялке с вытканными оленями – он потом еще года два будет мирно засыпать под ним. Поезд плавно, как птица с гнезда, снялся и полетел навстречу Стасиной неведомой беде.
На привокзальной площади Истры уже почти не чувствовалось прохладного дыхания близкой столицы: здесь, среди палаток, бойко торгующих страшными на вид пирожками и чебуреками, спокойно бродили люди в тапочках и платках, отсюда отъезжали допотопные гремучие и тесные автобусы, развозившие неприхотливый провинциальный люд по окрестным деревням и небогатым садоводствам. Один из них и забрал в свое душное нутро немного отдохнувшую в электричке Стасю с младенцем и позже высадил на классическом перекрестке трех дорог, из которых самая широкая уверенно вела через лес к деревне с простым и чистым названием Березки. Нужно было пройти около километра – смешное расстояние, которое не раз приходилось незаметно проскакивать на беззаботных ногах. Теперь Стася сделала несколько мучительных остановок – там, где видела пеньки или поваленные стволы, куда можно было ненадолго положить успокоившегося и заснувшего в теплом чужом одеяле сыночка, – и после каждого привала ей казалось, что до следующего они уже не доберутся… Что будет с малышом, если она упадет посреди дороги?! Но еще ужасней было думать о том, что предстанет перед глазами дома, – она и гадать себе запретила, но жуткие картины, одна невыносимей другой, все равно упорно взламывали сознание… Убит электрическим током? Оступился на лестнице и лежит со сломанной шеей? Или она увидит пустой обнесенный дом с распахнутой настежь дверью? Но вдруг еще можно успеть помочь?! «Господи, сделай так, чтобы он был жив! Только бы жив, а остальное неважно! Со всем остальным я справлюсь, Господи!» И Стася, крепче прижав к себе новорожденного, сколь могла ускорила шаг.
Саша был не только жив, но вполне благополучен и весел, хотя несколько помят и слегка бледен. Завернувшись в рабочий перепачканный разноцветными красками халат, он полулежал в дедовском кресле у заваленного конфетными фантиками, апельсиновой кожурой и опрокинутыми бутылками журнального столика и, прикрыв глаза от удовольствия, страстно хлебал пиво из запотевшей банки. На их развороченной постели лежала абсолютно голая и невероятно красивая в каждом изгибе подруга и соратница Надя, лениво повернувшая голову на звук открываемой двери.
– О, привет, Стаська! Ты откуда здесь? – непринужденно спросила она, словно девушки случайно столкнулись в мастерской у знакомых.
В этот момент чувство реальности тихо покинуло Стасю. Она сделала шаг и опустилась с ребенком на первое же на ощупь найденное сиденье. Живой и здоровый Саша оторвался от банки и потряс головой:
– О-ба-на… И уже с киндером! Вас же завтра должны были выписать… Ты как добралась вообще?
– На электричке, а потом на автобусе, – с эпическим спокойствием объяснила Стася. – Нет, именно сегодня должны были выписать – я же русским языком по телефону сказала: выписной день – среда.
– Так сегодня-то – вторник… вроде… – слегка озадаченно почесал затылок молодой отец.
– Среда, – тупо повторила Стася.
В этот момент раздался пронзительный и совершенно непритворный хохот Нади:
– Слушай, Санек, ну мы и учудили с тобой! Так нарезались, что целые сутки потеряли! – И она какое-то время еще продолжала неудержимо давиться самым настоящим смехом; потом просмеялась, взъерошила себе и без того напоминавшую воронье гнездо прическу и ловко поднялась с кровати: – Так, все. Короче, вы тут воркуйте вдвоем – благо у вас новый повод появился. – Она сделала обаятельную «козу» в сторону одеялового кулька на коленях у Стаси. – А мне пора, там Вадька уже, наверно, беспокоится, куда я провалилась… Надо бы телефон включить… Черт, где он тут…
Она как ни в чем не бывало крутилась нагишом по комнате, разыскивая и хватая свои вещи, на ходу надевала то, что нашла, потом остановилась у столика, взяла недопитую банку и махом ее опустошила:
– Уф! Душа в тело возвернулась! Ну, ребят, я пошла… Да, это, как его… С пополнением вас!
Надя держалась, как всегда, мило и искренне – словно подруга застала их с Сашей обсуждающими эскизы нового проекта или в крайнем случае пьющими чай с вареньем. Именно эта невозмутимость, а не сам факт ужасающего предательства, вдруг оскорбила Стасю до глубины души.
– Ты ничего… такого… не замечаешь… не хочешь… мне сказать… вы оба… – в несколько приемов выдавила она, не замечая, что уже недвусмысленно вертит в руке чей-то пузатый бокал с остатками густого пунцового пойла.
Тут вмешался опомнившийся глава семейства:
– Слушай, Стасюха, давай ты не будешь сейчас никаких истерик закатывать, а? Ну было и было. Все мы давно взрослые, понимаем, что такое случается иногда… Если из-за этого посуду каждый раз бить, то скоро есть-пить не из чего станет… Да, не встретил тебя из роддома, облажался – ну хочешь, стукни меня разок… – И он умильно, как виноватая, но любимая хозяином собака, подставил лохматую голову.
– Правда, Стаська, если уж тебе так неймется – лучше отомсти как-нибудь. С Вадькой моим переспи, что ли, и все квиты будем… – обернулась от двери Надя. – Или вчетвером замутить можем, когда оправишься… Тебе уж сколько раз намекали, а ты все как старая дева, честное слово. Может, хоть после родов во вкус войдешь… Ладно, я поскакала. – И она ловко, по-кошачьи выскользнула из дома.
Стася мгновенно вспомнила, что – да, действительно намекали, часто, все трое по очереди, и еще как прозрачно. А она принимала за неудачные шутки, краснела и злилась… Ее ребенок закряхтел, захныкал, готовясь к взрыву голодных криков. Саша кивнул на него:
– Вон лучше киндера
