русинов, сразу определил им угол в доме при Воскресенском храме. «Пока здесь поживете, потом решим, куда вас деть». Отца устроили в рыболовецкую артель. Мишке поручили разбираться в храмовой библиотеке. «Пока попривыкнешь к здешней жизни, бардак разберешь, а потом и за рыбой пойдешь».
О том, что из Аргентины надо бежать, чтобы не подвести под монастырь всю казачью общину, отец не сомневался. Главный вопрос был – куда? Он бредил Россией, но там-то к кому? Кто примет беглецов в Союзе? Кому там будешь доказывать, что ты не белогвардейская сволочь, а потомок русских эмигрантов? Там строят «светлое коммунистическое будущее», лишние рты не нужны. Время шло, и выбор оказался неожиданным. Отец решил, если уж не Россия, то все равно куда-нибудь поближе. «Можно в Америку сбежать, там русских много». Но духовник мучительный выбор разрешил так: «Если уж в Америку ехать решили, то давайте поближе к преподобному Герману. Он своих не бросит, у Бога за вас попросит, грешники!» Русские в Америке почти уже сто лет считали преподобного Германа своим покровителем, он еще в прошлом веке руководил там Русской духовной миссией[28], а подвизался на острове Кадьяк и в его окрестностях. Так они оказались на Аляске. И не одни.
После похорон деда Мишка с отцом окончательно перебрались в деревню. Отец сказал: «Поближе к своим». О возвращении в университет и вообще в Байрес речи не было. Мишка боялся и не хотел встречи с Хавьером. Мучила его и вынужденная разлука с Софией. Она и сама не выходила на связь с ним. Каша в голове у Мишки тогда была знатная. Отец занимался вопросами отъезда. Мишка целыми днями скучал дома, немо перелистывая старые дедовы книги. Почти за неделю до отъезда в дверь постучали. Он открыл дверь и обомлел. На пороге стояла Роза в черном платке, завязанном по-русски, узлом под подбородком. В руках у нее был увесистый серый саквояж. «Пришла, амиго. И больше не уйду».
Остров Кадьяк русские облюбовали еще в царские «допродажные» времена. То время так и называли – «допродажное», потому что другой России, не царской, здесь не знали. Говорят, после продажи Аляски в 1867 году вышло специальное постановление, что всем русским предоставляется бесплатный проезд обратно в Россию. Многие решили уехать, остались только те, кого держали здесь корни или родственники. Таких тоже было немало, отцы – алеуты[29], матери – русские, куда таким ехать? Второе пришествие русских началось вместе с православной духовной миссией. Преподобный Герман начал и храмы строить, и дух возрождать.
Русские жили компактно: храм, артель, магазин, все рядом. С острова не убежишь. С большой земли, из Анкориджа, привозили товары, которых на острове могло не быть. А уже потом с Кадьяка их на катере развозили по мелким островам, для рыбаков или монахам в скит. Скит построили на островке, где жил преподобный Герман. Американцы назвали его Спрус, русские – остров Еловый. Русские вообще любили все на свой лад переиначивать. Крещеные алеуты даже фамилии себе брали русские. Был Кижук – станешь Семеновым. Так и батюшке удобнее, чего язык-то коверкать. Туземский народ называют алютиики. Отец сразу обозвал их лютиками. Но в шутку, сердиться на них повода не было. Половина рыбаков в артели именно эти лютики были. Во-первых, они давно уже на русских бабах женились, во-вторых, им, как коренным, разрешался вылов рыбы там, куда русских не допускали, а в-третьих, они покрестились все в православную веру. И значит, никакого повода не принимать их не было. Евгению-Юджину Пантелееву было не привыкать: столько он уже этих чудны́х народов видел, для него весь мир представлялся огромным Вавилоном. А то, что между собой щебечут по-свойски, так вот слушай и прочувствуй на себе вавилонское смешение.
Отец Феодосий общиной командовал как заправский командир. Он и за моральные устои своих подопечных отвечал, и за вполне материальные. Ему приходилось с перекупщиками договариваться, улов в Кадьякских водах хороший, а рыбу куда-то сдавать надо. Старший Пантелеев быстро со всеми нашел общий язык. Работа нужна, хлебушек сам в дом не придет. А Мишке другое послушание нашлось: вместе с Розой в воскресной школе помогать.
– Ты, Михайло, чтоб русский язык не забыл и пока ты его не забыл, будешь наших малых учить. Книжки им читать сумеешь, не зря, чай, в студентах ходил, – без тени сомнения заявил отец Феодосий. – А подругу свою заставь-ка, мил человек, у нас на кухне помощницей посуетиться.
Роза по-русски не разговаривала, но старалась. Мишка каждый вечер ее учил: «Выучишь слов сто, а дальше само пойдет!» Для нее эта перемена в жизни стала настоящим подвигом. Однако, когда она выходила по вечерам на скамейки у лабаза – там общинные женщины собирались, – просыпались в ней ее далекие индейские предки. Она свободно общалась со всеми на уровне эмоций, а чувствовала всех интуицией.
– Миша, ты меня правда любишь? – спрашивала она его вечерами, трудно выговаривая новое Мишкино имя, «Мигель» ей было привычнее. Но раз уж решила стать русской, то, будь добра, привыкай. Она рассказывала ему все подряд, как будто очень хотела выговорить из себя прошлую жизнь. Про аргентинских партизан, про свою фривольную жизнь и даже в сотый раз про Пьяццолу с аккордеоном. Втайне от всех, когда воскресную школу покидала последняя девочка Марьяна, Роза становилась перед зеркалом в гардеробной и сама с собой танцевала танго.
Языковые способности Розы были поразительны. Вечерами она с Мишкой учила русский язык, а днем болтала с соседками по-алеутски. У местных алютииков был особенный диалект, смешанный с русскими словами. «Чашка» – «чашкак», «ложка» – «ложкак», «стул» – «стулак». Мишку это поначалу раздражало: покойный дед научил его не терпеть искажений в языке. Но потом он смирился: в конце концов, балакают они на смеси алеутского с русским, поняли друг друга – и то хорошо. Иногда Роза в воскресной школе давала уроки детям, учила их испанским словам, но чаще всего просто помогала по хозяйству. Дети ее очень любили. В день рождения девочка Эля принесла Розе небольшой пирог. Поставила перед ней на блюде. Улыбается и повторяет: «пирок», «пирок». Оказалось, что это традиционный для местной общины подарок – слой теста, слой риса и слой лосося. Розе очень понравилось. Она вообще у себя дома рыбу ела мало, а тут разохотилась. Рыба была основным блюдом островитян.
Отец, возвращаясь с рыболовной вахты, обязательно варил уху. Сам, никого в кухню не пускал. С Розой он общался неохотно. Пока добирались из Аргентины до Аляски, где на перекладных, где на поезде, он заметил, что с американской бюрократией договориться не может. А Роза с ними в два счета находила общий язык. Это отца
