в этом. Африканцы в небольших количествах прибывали в Европу еще с XV века, но в XVII веке в Нидерландах их численность заметно выросла. Африканцы нанимались моряками, чернорабочими и слугами в портовых Антверпене и Амстердаме, но в основном их привозили как рабов. Законы этих городов разрешали рабам обращаться к городским властям с ходатайством об освобождении от рабства, как только они вошли в местную юрисдикцию. Но так поступали немногие. В любом случае юридические нюансы мало что меняли в реальной жизни африканцев во Фландрии или Нидерландах — они могли устроиться разве что домашней прислугой и были практически привязаны к хозяину или хозяйке, которые их приобрели, даже если закон признавал их юридически свободными.
ван дер Бурх — не единственный голландский живописец, включивший в свою картину чернокожего слугу. Многие голландские художники изображали африканцев в домашней обстановке, показывая, что рабов не содержали отдельно от белых семей, которым они принадлежали. На самом деле те, у кого в доме работали чернокожие дети (обычно мальчики), хотели похвастаться своими приобретениями. Как если бы художник вставил бы любимую китайскую налу в композицию картины, которую вы заказали. Такие делали свидетельствовали бы о вашем богатстве, хорошем буржуазном вкусе и понимании того, что все это — важные знаки социальною отличия в мире, где вы счастливчик. Присутствие на картине чернокожего мальчика-раба рядом с хозяйкой выгодно подчеркивало белизну ее кожи, цвет лица, женственность и превосходство.
Мальчике картины «Игра в карты» открывает нам дверь в более широкий мир путешествий, передвижений, порабощения и переселения. Этот мир проникал в повседневную жизнь Нидерландов вместе с реальными людьми и вещами из самых отдаленных уголков земного шара. Что же до чернокожего мальчика-слуги, мы ничего о нем не знаем, кроме факта его присутствия на этой картине. Если он не родился в Делфте, то, вероятно, это один из тех несчастных, кто был пойман в сети работорговцев, которые перемещали людей с той же легкостью, что и любые товары. И все же уцелевшие могли считать себя счастливчиками. Очень много людей, втянутых в водоворот глобального передвижения, так и не выбрались оттуда живыми. Даже тех, кто шел по собственной воле, а не по принуждению, зачастую не щадили. В XVII веке потери были многочисленными.
Чтобы подсчитать человеческие потери бесконечного движения, раскидавшего людей по всему земному шару в XVII веке, проследим за пятью путешествиями людей, которых забросило в места и условия, далекие от привычных. Это истории троих мужчин в Натале на юго-восточном побережье Африки; 72 мужчин и юношей на острове у берегов Явы; голландца на корейском острове Чеджу; итальянца на побережье Фуцзяни; и двух голландских моряков, возвращавшихся домой, на острове Мадагаскар. За их приключениями проступает фигура чернокожего мальчика с картины ван дер Бурха, — того, кто благополучно добрался до Делфта, но так и не вернулся в родные края. А закончим мы рассказом о путешествии, которое особенно дорого сердцам христиан XVII века, — о путешествии волхвов, — чтобы задуматься о том, почему Вермеер повесил картину на эту тему в своем доме.
Когда их видели в последний раз, эти трое наблюдали, как их корабль пересекает широкую реку и исчезает в африканской дали, держа курс, как они надеялись, на Мозамбик. Огромный толстяк на носилках под самодельным навесом был португальцем. Прислуживали ему китаец и африканец. Имена африканца и китайца забыты. Имена имперских рабов редко заносили в официальные отчеты, если только рабы не совершали преступлений, которые анналы колониального правосудия считали заслуживающими хранения. Но нам известно имя португальца, возлежащего на носилках, потому что он был их хозяином: Себастьян Лобо да Сильвейра.
Лобо — что означало «волк» — имел репутацию самого тучного человека в Макао в 1640-х годах. В феврале 1647 года он был отправлен обратно в Португалию, чтобы предстать перед судом. Лобо прибыл в Макао девятью годами ранее, чтобы занять прибыльную должность капитан-майора, которая давала право держать в руках всю морскую торговлю между Макао и Японией. Он щедро заплатил в Лиссабоне за свою должность и ожидал, что его траты с лихвой окупятся в Макао. Португалия обладала монополией на торговлю между Китаем и Японией, поскольку правительства обеих стран в целом неодобрительно относились к торговле напрямую, но разрешили португальцам выступать в качестве посредников. Один рейс туда и обратно между португальской колонией Макао и японским портом Нагасаки, перевозящий китайские шелка в одном направлении и японское серебро — в другом, мог удвоить капитал торговца, если только его корабль не захватят голландцы. Но Лобо выбрал неудачный момент. Он опрометчиво купил свой пост в 1638 году, как раз перед тем, как Япония изгнала португальских торговцев за несоблюдение запрета на въезд миссионеров в страну. Португальский капитан, который проверил серьезность запрета в 1639 году, был изгнан. Другой, попытавшийся повторить это в 1640 году, был казнен вместе с большей частью своей команды. С тех пор только голландцам, которые с готовностью согласились не ввозить контрабандой католиков-прозелитов в Японию, разрешили торговать в Нагасаки. Так что больше не было ни рейсов из Макао, ни легкой наживы для Волка.
Лишенный возможности торговать с Японией, Лобо обратился к другим схемам, вынуждая богатых маканских купцов, которые стремились заручиться его благосклонностью, ссужать ему крупные суммы, возвращать которые не собирался. Словно подливая масла в огонь, он наслаждался нарочитой демонстрацией своего богатства и пренебрежением общественными условностями. Он разгуливал по Макао в нелепом «мавританском костюме из богатого небесно-голубого шелка, расшитого золотом, с красной шапочкой на голове». Непомерная алчность привела его к конфликту с Сенатом, органом, состоящим из ведущих купцов города. Этот конфликт в итоге вылился в уличные бои, в которых противоборствующие стороны использовали друг против друга даже артиллерию. Когда в конце лета 1642 года королевский администратор попытался взять ситуацию под контроль, Лобо приказал похитить его, запереть в частной тюрьме на восемь месяцев и, наконец, забить до смерти.
Беспорядки, вспыхнувшие на улицах Макао, на далекой южной окраине Китая, не шли ни в какое сравнение с хаосом, охватившим в тот момент города северного Китая, где банды повстанцев сражались с правительственными войсками и нередко друг с другом в борьбе за власть, падающую из рук слабеющей династии Мин. В 1644 году один из лидеров повстанцев, почтовый охранник, оставшийся без работы в результате коллапса системы централизованного финансирования, предпринял дерзкий налет на Пекин и захватил столицу. Обнаружив, что брошен теми, кто поклялся поддерживать его правление, император Чунчжэнь — тот самый, который пытался доставить португальских артиллеристов в Пекин, несмотря на возражения некоторых придворных, — повесился на
