— Идемте за мной, и быстрее! — не унимался он.
Зашли в ярко освещенный вестибюль, устланный коврами, со швейцаром и гардеробом. «Ресторан, что ли? Такое серьезное дело, неужели нельзя было решить его в особняке?» — недоумевал Звонцов, раздеваясь. Откуда ни возьмись, появился румянощекий малый в подпоясанной белой рубахе; сразу попятился, уступая гостям дорогу: «Добро пожаловать, господа хорошие! Вас давно уже ждут-с! Клиент только что из парной». Вячеслав Меркурьевич понял наконец, что Сержик привез его в баню: «Ну и причуды у этих толстосумов». Банщик подмигнул Звонцову и, привычно сложив ладонь лодочкой, протянул руку за чаевыми. «Живописец» хотел было сослаться на юнца, дескать, вот кто «банкует», но Серж разглядывал потолок, делая вид, что он здесь вообще лицо второстепенное. Вячеславу Меркурьевичу ничего не оставалось делать, как достать из кармана горстку серебра, а привыкшему к щедрым клиентам банщику с кислой миной забрать мелочь. Евграф Силыч восседал в мягком кресле, в отдельном номере. Все вокруг было в бело-розовых тонах: распаренная физиономия и богатырские телеса важного заказчика, завернутого в свежайшую простыню, точно в патрицианскую тогу, кипень чехлов на стульях и оттоманке, глянцевый изразец стен, даже пухлые амурчики, порхавшие по плафону вокруг люстры. Вид Смолокурова напомнил «художнику» рубенсовского Вакха (разве что древний бог был совсем нагишом), и эта ассоциация не вызвала у него особого восторга, зато купец не скрывал радостного любопытства в предвкушении волнующего зрелища.
— Наконец-то! Стервец ты, Сержик, я уже думал, ты забыл, куда везти нашего виртуоза кисти, пару раз уже успел в самом пекле побывать — ха-ха! Парок здесь знатный! Ну давай, Вячеслав Меркурьевич, покажи-ка, что ты там сотворил, удиви, порадуй!
Звонцов стал развязывать пакет, узлы никак не поддавались — дрожали пальцы. Евграф Силыч, все еще отфыркиваясь после парной, сам дотянулся до свертка и со словами: «Александр Великий узлов не развязывал!» — порвал руками толстый шпагат. Бумага сама упала на пол, и холст открылся для обозрения. «Художник» так и не справился с дрожью, но подрамник держал крепко. Отойдя на некоторое расстояние, Смолокуров оглядел портрет в разных ракурсах, почесал подбородок, затем с довольным видом откинулся в кресло и с чувством, покачивая головой, произнес:
— А хорошо! Хо-ро-ша, черт возьми!
Он вдруг вскочил и облапил Звонцова, чуть не выронившего от неожиданности картину, и облобызал прямо в губы:
— Польстил ты мне, Вячеслав Меркурьевич, сам себя превзошел!
Потом, не отрывая восхищенного, жадного взгляда от портрета, купец пустился в откровения:
— Что же это вышло-то? Стою как прикованный, а ее будто ветер вечности уносит ввысь, в небеса. Неземная красота, но не исчезает ведь, не возносится, а царит на этом вот самом холсте, будто нашла свое тронное место! Таинство подлинного искусства, загадка — так хороша она только на сцене, а ведь… мы ее писали в моем доме… Чувствую, ухожу в нее с головой, как в омут, как в самое лучшее вино, в блаженнейшую глубину! Что за женщина, а? Нет, ты скажи мне, Звонцов, откуда она такая взялась, эта балерина? Сначала я говорил себе, вернее, разум мне твердил: «Надо подняться, глотнуть воздуха! Заставь себя вдохнуть воздуха, и тогда можно опять в бездну сияющую», но куда там… Она же колдунья, волшебница! Да неважно, как ее назвать — Ксения Светозарова как жидкий огонь, обволакивает и обжигает, всего до последней клеточки пронизывает! Я хотел вырваться — веришь?! — чтобы заживо не сгореть, но из омута можно ли выплыть, из водоворота?! Скажи мне, Звонцов?
Вячеслав Меркурьевич не знал, как ответить.
— Молчишь, заячья душа, боишься: скажешь, а мне не понравится, да?! Я сам тебе тогда скажу: НЕВОЗМОЖНО и даже не желаю больше!!! Понятно тебе, художник? То, что ты сотворил, уже не портрет, не вещь — это женщина, живая, бесподобная!
Постепенно купец успокоился:
— Ну, будет! Дело сделано, батенька, работа закончена, и замечательно! Молодец, раньше срока сделал. Балерина приедет только через месяц со своих гастролей. Попариться-то не желаете, милейший Вячеслав Меркурьевич?
Звонцов обмяк от столь удачного для него итога «портретной» авантюры, от подобного обращения — он уже и забыл, когда всемогущий заказчик был так любезен с ним, называл «милейшим», он даже почувствовал какое-то пьянящее отупение.
— Что вы говорите, Евграф Силыч? Париться?
— Ну разумеется! Я же вижу, дорогуша. Вы совсем уморили себя работой — нужно отвести душу, грешную плоть потешить. Раздевайтесь, и никаких отказов!
«Художник» стал торопливо, как по приказу, разоблачаться, хотя и не был большим любителем бани.
— А ты все еще здесь? — Смолокуров грозно глянул на Сержика, сидевшего тут же, закинув ногу на ногу. — Распорядись, чтобы нам пивка свежего подали и закусить, соответственно, все, что у них тут имеется для такого случая. А сам отправляйся-ка, Серж, домой, нечего тебе здесь делать, серьезным людям мешать. И не вздумай оставить меня тут без мотора! Сейчас домой! Никуда не заезжай. А шоферу потом скажешь, чтобы вернулся за нами. Все уяснил? То-то! Да, вот еще что! Упакуй портрет получше и с собой забери — за него головой отвечаешь.
Недовольный юноша поплелся исполнять указания. Евграф Силыч, напоследок полюбовавшись образом божественной балерины, крикнул банщику:
— Эй, малый! Поддай-ка там пару, только кваску не жалей, люблю дух квасной! Ну, да мне ли тебя учить?
Звонцова, который уже стал покрываться гусиной кожей, пустил впереди себя, подбодрил:
— Сейчас, Меркурьич, причастимся русской баньки — этот парень дока, свое дело знает…
После телесного расслабления, исхлестанные вениками и разобранные по косточкам лучшим массажистом, «компаньоны» вернулись в предбанник, где их уже ожидал целый гастрономический натюрморт: пиво, раки, соленая рыбка. Завернувшись в простыни, Евграф Силыч со Звонцовым жадно прильнули к своим кружкам — в тот момент холодное «мартовское», казалось, было пределом их мечтаний. Скульптор, уже освоившийся с обстановкой, откинулся на спинку кресла и, вспомнив свое «дворянское достоинство», заметил:
— Пиво как пиво, а вот рачки действительно вкусны. Жаль только, что не омары, впрочем, их лучше к вину… Я неисправимый любитель портера с фисташками, с колбаской жареной, с горошком — привык, знаете ли, в Баварии. Там, бывало, зайдешь в какой-нибудь погребок…
— А я снетков уважаю! — заметил Смолокуров, разыгрывая из себя купца-простачка. — Простой сушеный снеток к пиву — первая заедка!
Вячеслав Меркурьевич тем временем уже начинал хмелеть — густое темное зелье после жаркой бани делало свое дело. Евграф Силыч шутя опорожнил очередную кружку, крякнул:
— Однако, мы, брат, все-таки ее околдовали! С портретом гладко как все получилось: тебе спасибо, не подвел, да и я тоже знал ведь, на что шел — ва-банк шел, Меркурьич!
Звонцов отогнал хмель, нагнулся к человеку, который так долго распоряжался его судьбой, и спросил настороженно:
— Выходит, я вам больше не должник? Верно ли я вас понял, господин Смолокуров?
— И как это вы угадали? — глаза Евграфа Силыча притворно округлились.
«Художник» немедля произнес, заикаясь:
— В т-таком случае, смею напомнить об одной фо-ормальности…
— Ах, да-да-да! Чуть не забыл… — Купец сразу понял, что тот имеет в виду, поднялся из кресел (теперь только Звонцов увидел в нем не легкомысленного бога вина, а величественного патриция), вальяжно подошел к вешалке, достал из внутреннего кармана английского пиджака пухлый сверток и непринужденным жестом протянул «художнику». — Вот ваша расписка и гонорар, любезнейший, душевно благодарен за службу! Знай, щедрость моя не знает границ. Здесь тебе за портрет, за икону и за картину, которую ты должен отреставрировать. Попрошу, не затягивай! Отреставрируй быстрее и не вздумай испортить.
Звонцов увидел, что в сложенный пополам листок бумаги с подписанным его рукой обязательством вложена пачка новеньких «екатеринок» — весомая благодарность! Он засуетился, не зная куда их положить, но все же куда-то спрятал, хотя пальцы опять плохо слушались. «Слава Богу!» — мысленно возликовал «вольноотпущенник» и блаженно потянулся, да так, что хрустнуло в суставах. Хитрый Смолокуров-Дольской в каждом его действии, жесте угадывал движения души:
— Что ж это вы, батенька, опять так разволновались? Спокойнее нужно быть, любить себя и беречь.
а то, сколько вас знаю, все на нервах, все подозреваете в чем-то Смолокурова, а ведь я всегда о вашей пользе забочусь, ну и о своей, конечно же… У меня ведь тоже давно, еще когда первые ваши работы купил, половину цикла украли, пока из Германии перевозили. Я вам специально не говорил до сих пор, а то еще связали бы с кражей у вас в мастерской, ломали бы голову попусту. Ну. теперь-то все позади — пора уж и забыть, верно? Главное, талант при вас, еще и не такое напишете! Я тоже считаю себя художником, но мой холст — это вся жизнь, некоторые художники не выносят вида своего творчества, когда работа закончена, а я большой поклонник моего творения. По правде сказать, дорогуша, и в вашей одаренности я никогда не сомневался!
