циклопьим оком вдруг из ниоткуда возникла у них на пути, муж одним толчком швырнул в кусты остолбеневшую с корзинкой в руках супругу, – но сам уже не успел соскочить со скользких после дождя рельсов…
Мама поднимала дочку одна, работала инженером в оборонном научно-исследовательском институте, но денег катастрофически не хватало, – вот она и приняла однажды предложение скромного человека в неброском костюме, к которому ее как-то раз вызвали в грозный «первый отдел»[49]… Она не видела в своих новых дополнительных обязанностях ничего позорного: гораздо хуже, по ее мнению, было подбивать клинья под советский строй, благодаря которому они с дочкой вообще еще жили на этом свете, – ну или ей так казалось. Поэтому и девочку свою, хорошенькую Риммочку, она воспитала искренней патриоткой советского строя и, когда та подросла и рассказала маме об антисоветской организации, которую создала ее школьная подружка, попросила дочку помочь разоблачить врагов – только и всего… Девочка не знала, чем все это кончится для ее друзей: ей могло представляться, что максимум – их вызовут «куда следует» и хорошенько отругают – советская власть ведь самая справедливая на свете и не может причинить серьезного зла нескольким смешливым девчонкам и вихрастому мальчику-подростку. Действительно, не в тюрьму же их сажать за глупый журнальчик с картинками…
И вот – Москва, новая хорошая квартира, престижный институт иностранных языков, куда ее с ходу зачислили, – не в качестве ли платы за содействие в борьбе с «антисоветчиной»? А там что? Языки языками, но ведь и история КПСС с первого курса, а потом и научный коммунизм, и атеизм, да плюс общая зашоренность зрения и запудренность мозгов… И мама, наверное, не раз говорила: «Молодец, ты сделала все правильно – так им и надо». А кому и верить-то, как не маме? Но вскоре стало и вовсе не до того: пришла, не спросясь и предвестников не прислав, первая любовь, а за ней – быстрая ненужная беременность и предательство возлюбленного. Когда-то, еще подростком, Стася нашла у мамы блокнотик со стихами из той короткой девичьей весны, а перед каждым неуклюжим стихотворением стояли одни и те же загадочные инициалы адресата… Ей врезались в память две горестные строчки: «Прости меня: во всем виню усталость, дурные сны и головную боль…»
В восемнадцать лет кончилась юность: девочка махом шагнула во взрослую жизнь – неготовая, испуганная, да еще кругом и осуждали, наверное… Может, новые подруги отвернулись – как теперь узнаешь. Много лет – учеба рядом с колыбелью – которая всегда «качается над бездной»! – и между детскими болезнями: спасибо, мама-бабушка не отреклась, содержала безропотно, безотказно сидела с ребенком… Но молодость-то все равно накрылась шайтаньим хвостом из-за одной глупой ошибки – без настоящей любви, без самого скромного счастья, без простых удовольствий… А жить-то хотелось – еще как хотелось! – и любить, и радоваться! Молодая кровь требовала своего. Но только диплом с горем пополам осилила – как не прокляла его за это время! – и сразу крушение цивилизаций, потрясение основ… Мечтала, что вздохнет свободно, а тут снова куча-мала. Неизвестно, выберешься ли из нее и в каком виде… И тут ее мать уже не вывезла: тяжело заболела – как раз, когда медицина исчезла, а добрые знакомые разбежались…
По ночам – переводы, переводы, переводы… Строчки плывут перед глазами, а надо успеть кровь из носу: брала их много, чтоб денег хоть на что-то хватало. Отчаянные халтурки, сон по три часа в сутки урывками. Немудрено, что здоровье и у нее пошатнулось, а как защита от ополчившегося мира пришел надежный здоровый цинизм. Какая уж там любовь! Личная жизнь… была ли? Разве что урывками, украденная, чужая, стыдная… А годы идут. И ничего странного, что, старея, цеплялась за мужчин, мечтала хоть одного рядом удержать, чтоб не пылало вечно на лбу это позорное клеймо: брошенка! Отбракованная!
Конечно, раздражалась на дочь, которая, не сознавая, с извечным детским эгоизмом всячески этому мешала и путалась под ногами – могла ведь свободно в какой-нибудь спортивный интернат сдать на шестидневку! И виделись бы раз в неделю по воскресеньям, а на лето – в лагерь! Конечно, с ее внешностью и харизмой быстро бы вышла замуж на свободе, обрела бы статус, уважение, – но ведь не поступила же так! На все лето просторную и удобную дачу каждый год снимала – на последние деньги… Стася вспомнила, как однажды они нашли невероятный белый гриб величиной с футбольный мяч, когда гуляли в дубовой роще… «Мама, смотри, здесь кто-то мяч потерял! Сейчас я его ка-ак…» «Стой! Стой! Это вообще не мяч…» И как бережно не срывали, а почти выкорчевывали его, словно упрямый пень, из земли вдвоем: шестилетняя румяная девочка и грустная юная женщина – плотный, прохладный коричневато-кремовый шар в туго надетом толстом велюровом чепчике шоколадного цвета. «Чудовище, а не гриб! Как жаль, что он почти наверняка червивый!» Но, когда его разрезали на крошечной веранде, где парусом надулся полный солнца тюль, оказалось, что внутри – как сахарный, без единой червоточинки или темного пятнышка… «Мама, мы его засушим на зиму?» «Ах, нет, нет, разве можно – засушить такое счастье, какое один раз в жизни бывает? Мы его сегодня же потушим на сливочном масле и съедим со сметаной!» И в то лето ведь больше ни одного гриба… А бальное платье, которое мама сшила ей в четвертом классе для неожиданного праздника, – за одну ночь, из светло-зеленой шелковой занавески, почти, как Скарлетт О’Хара, только гораздо лучше… А как она однажды втащила в дом живую елку за полчаса до Нового года – в тот год, когда нигде ничего не было…
Так ли безоговорочно и безобразно дурна, как виделось, была ее мама? А ее, пусть и уродливая со стороны, но жертвенная любовь к внуку! В детстве Стаси было не до материнского инстинкта, когда приходилось выживать каждый день, – но он дремал где-то очень глубоко, вызревал, как цыпленок в яйце, и вот проломился наружу, когда чуть-чуть разжала свою хватку неумолимая судьба, когда можно было себе позволить… И пестовала, и крыльями била ревниво, забыв, что не ее птенец… Но опять не срослось, конечно: родная дочь пригрозила судом и выгнала из дома, потрясая какими-то бумажками; ее за это – что, медалью наградить надо было? За то, что, своего дома не нажив, за здорово живешь отхватила две трети родительского? И за то, что внука – единственное, ради чего жила, – увезла в другой город? Так жизнь кончилась прежде смерти. Да и оказалось-то ее с гулькин
