нос, даже хваленый рубеж мудрости – шестьдесят – не перешагнула, лежит под землей, в кромешной тьме и сырости, застреленная, как бешеная лисица. И, пожалуй, еще кто-нибудь чужой придет на могилу и плюнет…
– Господи! Господи! Господи! Да кто ж это сделал, дай мне хоть в глаза ему посмотреть!
– Вы, Стефания, только не вздумайте теперь в опера играть, – проницательно глянув, сказал отец Матвей. – А то знаете, не ровен час…
Но вчера с Андреем… Ивановичем… они только этим и занимались. Или не только?
* * *
Стася шла вчера на встречу с неведомым товарищем маминой юности Андреем после изматывающей ночи: последние несколько недель даже крайняя усталость и слипающиеся глаза не обеспечивали ей легкого засыпания и с двойной дозой снотворного. Стоило только опустить голову на подушку, как личные демоны бессонницы немедленно всплывали из глубин подсознания и запускали бессмысленную карусель терзаний: приходили правильные и нужные, но не сказанные вовремя слова, нелепые идеи вдруг обретали странную громадность и яркость, начиная казаться легко осуществимыми. А как только приближалось мнимое успокоение и навязчивые образы начинали путаться и удаляться, сразу, словно кто-то резко толкал извне, жертва подбрасывалась в смутной тревоге – и вся круговерть начиналась сначала, с незначительными изменениями, невесть отчего приобретавшими исключительную важность, – и так без конца. Желая «переломить ситуацию» – так когда-то во всенародно любимой передаче ведущий намеренно ставил музыкальную паузу, когда команде «знатоков» начинала переть слишком уж очевидная удача, и тем переманивал последнюю на сторону телезрителей, – Стася осоловело выбиралась из постели, в надежде на спасительную прохладу шире раскрывала окно, с неудовольствием наблюдая, как за ним неумолимо разгорается дымчатое утро, пила из стакана на тумбочке согревшуюся невкусную минералку, ложилась на живот, подмяв под себя подушку, – но лишь затем, чтобы вновь завертеться в мутном вихре мрачных мыслей – на сей раз о сыне. Вечером на вопрос о том, что привезти ему в лагерь, он резко ответил: «Не понимаю, на хрена тебе вообще ко мне таскаться!» – и сразу не только глаза, но и все лицо обожгло слезами… Когда снотворное наконец с большим опозданием подействовало, до звонка будильника оставалось часа полтора – встречу назначили в кафе на одиннадцать часов, а звонить, извиняться и переносить ее было неудобно: судя по тем двум женщинам, с которыми она вчера днем встречалась, этот человек представлялся таким же – если не более – пожилым, больным и обкусанным жизнью со всех сторон; тем более он специально приехал издалека…
Поэтому она брела по улице, словно в тумане, – едва накрашенная и кое-как причесанная, хмурая, мрачная и заторможенная, будто только что получила в парадном пыльным мешком по голове. В конце концов, что нового она могла сейчас услышать? Он собирался убить ее мать – так ведь не сделал же этого, иначе зачем весь этот цирк, шел бы в полицию… Та ему, конечно, крупно насолила чем-то в молодости, – но это ж каким надо быть злопамятным, чтобы сорок лет пестовать детские обиды! Да и не собирался он ее убивать по-настоящему, скорее всего, – просто рисовался сам перед собой. А когда позвонила ему Юля – или Катя? – и сказала, что это уже и без него сделали, впал в рефлексию, как все слабаки… И сейчас выльет на нее новый поток старческих жалоб и претензий… Зачем вообще она полезла к ним с этой фотографией – только чужие раны разбередила! Положим, удовлетворила любопытство, узнала незаурядный эпизод из маминой юности – зато такой ил со дна бытия подняла… Ну, где тут этот слабонервный старикашка? Со злым раздражением Стася толкнула стеклянную дверь и вошла в пустое кафе.
Из-за столика у окна навстречу ей поднялся высокий подтянутый мужчина в джинсах и модной бирюзовой рубашке – косая сажень в плечах, густые волнистые волосы, словно чуть присыпанные пеплом, плотный бронзовый загар на гладко выбритом лице – и оттого особенно яркие глаза редкого светло-орехового цвета… Правда, улыбался он несколько по-дурацки, сверкая идеальными – наверняка вставными! – зубами, как смущенный негр, будто ожидал увидеть Венеру Милосскую, а ему подсунули дымковскую купчиху… Ну да, конечно, в этих цветочках… Говорила же мама… Точно, думает, гад: «Мать такая красивая была, а дочь – кулема-кулемой…»
Они уселись друг напротив друга, оба очевидно растерянные, и, пока заказывали неизбежный кофе – всегда спасительная манипуляция! – Стася разглядела его летающие перед ней руки: большие, трудовые и уверенные – но неожиданно благородного очерка, длиннопалые и выразительные. «Непростой человек, должно быть», – подумалось ей бог весть отчего. Кофе принесли быстро.
– Я не стану ходить вокруг да около, – сказал он, пристально глядя ей в глаза и машинально помешивая свой напиток неуместно маленькой в его руке ложечкой. – Не привык. Из-за вашей матери погибла лучшая женщина из всех, кого я знал… – чуть запнулся и добавил: – До этого времени…
Стася поймала себя на желании накрыть его свободную руку своей, но не посмела, только прошептав:
– Да, мне рассказали… У вас была невеста, Даша… Она умерла, когда ее арестовали… Сердце не выдержало… Мне очень жаль, правда. И других девушек посадили… Но – мама-то моя? Почему из-за нее?
Андрей отодвинул свою чашку, и взгляд его потемнел:
– Даша не от сердца. Ее… истязали… Ну, вы понимаете. Не хочу лишний раз произносить это слово. И после этого она покончила с собой. Сокамерница рассказала ее брату. А девочки – в смысле, Юля и Катя, которых вы знаете, – мы им не сообщили. Они и так горя нахлебались, зачем было добавлять.
Сердце у Стаси зашлось от предчувствия нового, непредвиденного ужаса. Она смотрела на мужчину во все глаза.
– А ваша мать… – ровным низким голосом продолжал он. – Это она сдала всех нас властям. И не из страха, не из-за угроз или, упаси боже, пыток каких-нибудь – нет. Она с самого начала была «засланным казачком» – видите ли, ваша бабушка работала агентом органов госбезопасности – и, вероятно, честным, от сердца действовала… Не думайте, это не мои домыслы, не буйная фантазия. Римма сама мне рассказала. Впрочем, давайте лучше с самого начала… Год назад у меня впервые в жизни разболелся зуб…
* * *
Солнце вывалилось из-за высокого дома напротив, прыгнуло на косую крышу более низкого и невозмутимо, как румяный колобок, покатилось дальше, стреляя пятнами света по блестящей поверхности стола, рикошетом отскакивая от крутого бока сахарницы, целясь в инстинктивно щурящиеся глаза мужчины и женщины, напряженно сидящих друг напротив друга над остывшими нетронутыми чашками… Потрепало их за волосы, подкрасило щеки, погладило упавшие руки – и, не дождавшись отклика, разочарованно шагнуло
