сахара, давления и холестерина! Хладнокровно вынуть пистолет из кармана, выстрелить точно в сердце, не забыть про контрольный в голову – и на носках, как балерина, покинуть место драмы! Да в этом возрасте приличная дама скорей обрадуется, если ее гульливый супруг понесет свой нелеченый геморрой другой дуре, чтоб та вокруг него танцы с бубном устраивала! Ну а если уж он для нее такая драгоценность, то ей и скалки простой хватит, чтоб вразумить! И будет как шелковый! Ну, в самом крайнем случае плеснет разлучнице кислотой в рожу крашеную… – Он помолчал. – Нет, Стася… Чтоб так – с порога, без выяснений – и сразу наповал… Тут ненависть была давняя, зрелая. А месть – холодная. И рука твердая…
– Тогда, может, позвоним – ну, ему… Оперуполномоченному? – спросила она. – Пусть разбирается, его, в конце концов, работа…
Андрей глубоко вздохнул:
– А вдруг это не он, не Коля? У него жена молодая, дочка маленькая – в школу осенью идет… Мать – древняя старуха… Но никто на это не посмотрит, сразу так его в оборот возьмут, что и не виноват, а сознается… И получится, что я и сам такой гад, что хоть стреляйся… Нет, надо по-другому как-то… – Он растерянно посмотрел на свою белую, несерьезного размера чашечку, полную холодного кофе, взял ее, залпом выпил, как водку, и передернулся: – Надо же, гадость какая! – И на том же дыхании выпалил: – Я должен сам посмотреть эту запись с камеры, иначе могу сильно подставить ни в чем не повинного человека. Как думаете, можно это устроить? Если там мелькнул хоть кто-то похожий, то совесть поспокойнее будет…
Стася почувствовала, как по спине прошла крупная и колючая дрожь отвращения при мысли, что нужно будет услышать и увидеть горе-любовника еще раз, но превозмогла себя:
– Я позвоню ему… Но что говорить?
– Скажите, что встретились с одноклассником матери и тот может попробовать узнать на видео, если вдруг там окажется кто-то из прошлого, вот и все. Он же должен отрабатывать все возможные версии, а тут ему свидетель сам в руки идет, ни искать, ни вызывать не требуется, – подумав, посоветовал Андрей.
И под его внимательно-ободряющим взглядом, который так и не перестал казаться ей слишком понимающим и проницательным, она неожиданно легким и уверенным голосом поговорила по мобильному с Михаилом, который, к слову, ответил после первого гудка и ничуть не удивился ее звонку, словно только и делал, что сидел и ждал, что она вот-вот объявится и запросит повторения… стриптиза… Она содрогнулась от яркого воспоминания. Не дождется. Главное, чтоб не отказался запись прокрутить… Но Миша согласился без лишних вопросов, даже день назначил – послезавтра, во второй половине дня. Андрей моргнул Стасе на ее вопросительный взгляд.
– Подходяще, – сказала она в трубку.
– Поедем на машине по новой трассе? – предложил Андрей. – И удобней, и быстрей, и дешевле, и…
И в голове ее сразу же возникло невысказанное обоими продолжение: «…нам приятно будет ехать вдвоем». В этот миг каждый из них понял, что знает, о чем думает другой. И они синхронно улыбнулись, отведя глаза.
На исповеди Стефания говорила с отцом Матвеем о чем угодно, только не об этом.
* * *
Чтобы застать уходящую ночную прохладу, да и трассу посвободней, чем в полдень, они выехали в утренних сумерках первого августовского дня, когда жемчужно-серый свет уже был словно подернут нежно-розовой пудрой. До настоящей жары оставалось несколько благодатных часов. Немолодой темно-синий «фольксваген» мягко глотал незаметные километры, летела вдоль низкого ограждения зубчатая сизая стена леса, уже, конечно, проснувшегося, кипевшего хлопотливыми приготовлениями к новому летнему дню, но сейчас словно выведенного за скобки. Для Стаси существовал только светлый полумрак внутри машины, негромкий голос мужчины слева и – самое неожиданное, что могло происходить с ней в эти липкие, пустые и горькие дни, – не то чтобы забытое, а, пожалуй, снизошедшее впервые в жизни чувство абсолютного покоя. Она растерянно поглядывала на Андрея – на его уверенно лежавшие на руле руки, не сходившую с лица грустную полуулыбку, ловила длинные добродушные взгляды, иногда бросаемые в ее сторону, умиротворенно слушала незатейливую речь… Ничего особенного он не говорил: рассказывал о своей выстраданной школе в старинном здании с резными наличниками, где стоят в каждом классе высокие печи; о нежно любимом лесе, населенном стремительными косулями, подступившем прямо к заднему забору его дома; о собственной березовой роще, самовольно выросшей на участке, которую он не решился в свое время погубить, за что теперь та неизменно одаривает его чистейшими белыми грибами даже в самые бесплодные лета…
Стася поймала себя на мысли, что такого за ее сорок лет не происходило – никогда. Совсем. Вообще. И это, оказывается, ее первый по-настоящему положительный опыт в жизни… До сегодняшнего, неторопливо наливающегося цветом утра на скоростном шоссе она влачила, как шелудивый хвост, жалкое существование, каждую минуту ожидая понукающего тычка или мелкого оскорбления, ежесекундно готовая отбиваться и скалить зубы, как загнанная в угол крыса… И все дни своей бесполезной жизни, кроме разве что раннего детства, когда жив был еще секретный агент – ее добрая бабушка Изольда, – она провела в оборонительной стойке, не рассчитывая ни на малейшее снисхождение извне, мечтая лишь, чтобы причинили поменьше зла. Она научилась бороться и уворачиваться, познала незначительные победы и мелкие увлечения, но никогда и ни с кем рядом не чувствовала себя спокойной и защищенной. В первую очередь – с мамой и всеми, кто ее окружал, потом – с товарками, часто так или иначе утверждавшимися за ее счет, с первым своим мужчиной и отцом ребенка, когда вечно принуждала себя закрывать глаза на его откровенное пренебрежение, да и с сыном, чуть ли не с его младенчества, приходилось бесконечно огибать острые углы, торчавшие буквально отовсюду… Что уж говорить про редкие, случайные и короткие псевдолюбовные связи, ни в одной из которых не встретила она даже рядового человеческого уважения… Приходилось быть всегда, днем и ночью, начеку, а если внимание вдруг от усталости ослабевало, неизменно подстерегал подлый и жестокий удар – то в спину, то под дых… И вот именно сейчас, сидя в машине наедине с посторонним человеком, позавчера еще незнакомым, который вдобавок сам признался, что чуть не убил ее мать, Стася невероятным образом чувствовала себя в безопасности и с растущим изумлением прислушивалась к себе, обратив взгляд внутрь: не засвербит ли опять нехорошее предчувствие? Не поднимется ли со дна души знакомая тлетворная муть? Нет. Она ощущала себя словно под благодатной сенью наедине с этим мужчиной.
– Вы подремлите, Стасенька, – вдруг ласково сказал он. – Наверняка
