же не выспались. А я тут соловьем разливаюсь… Все, замолчал! Поспите пару часиков…
У Стаси обожгло переносицу, она торопливо отвернулась и зажмурилась. Такая простая фраза – а ведь никто никогда… Раньше, если близкие видели, что она устала и хочет просто полежать в тишине, то говорили – всегда, без исключений! – другое… «Опять валяется, а уроки наверняка не сделаны!», «Дрыхнешь, да? А ребенок пусть с голоду умирает?», «Я с тобой разговариваю? Изволь слушать, а не спать, когда к тебе обращаются!», «Ну, до чего ленивая баба!», «Встань пораньше и приготовь мне завтрак!» Господи! Всю жизнь как мышь под веником… А спроси теперь, почему она это терпела, – ну ладно, с матерью особо не поспоришь, но от мужчин? Да потому что с ранней юности привыкла: «Не высовывайся! Не с твоей внешностью рот раскрывать!», «Носи длинную свободную одежду, потому что живот висит и ноги кривые!», «Не привлекай к себе внимания – люди смеяться будут: такая страшила, а разоделась!», «Что ты лохмы свои распустила, смотреть противно!» Поэтому и самый плохонький, пожелавший с нею сколько-нибудь длительных отношений мужчина неизменно виделся благодетелем, которому следовало быть пожизненно благодарной за любое внимание, удерживать его любой ценой, хвататься и волочиться, пока сам не прогонит, потому что этот-то уж точно последний… Потому и шла с отвращением на мелкие унизительные интрижки, как хоть с тем же пыльным огрызком Мишей, что смутно казалось, что больше никто никогда не предложит… И десятилетиями жила, как перетянутая струна, – тронь – и лопнет с тугим безнадежным звуком. А обрывки брезгливо снимут с хрупкого грифа жизни и выбросят… во внешнюю тьму. Но сегодня впервые можно просто ехать в чужой машине с закрытыми глазами – и не ждать удара, и ни о чем не думать…
– Стасенька, вы спите?.. Простите, что разбудил… – Она вздрогнула и открыла глаза: машина стояла в ряду других перед низким стеклянным зданием, а раззадорившееся солнце взлетело уже довольно высоко. – Просто здесь стоянка для отдыха, кафе и туалет, – приглушив голос, чтоб не испугать ее спросонок, говорил Андрей, наклонившись снаружи к ее раскрытой дверце. – Кофе я вам взял уже, с миндальным молоком и соленой карамелью, – вы позавчера такой заказывали, и я рискнул повторить… Вот, держите. И кроме того, неизвестно, когда в следующий раз можно будет сходить в уборную, так что… м-м… А я пока пойду еще и пирожков куплю – у них есть с мясом, с капустой, с рисом и яйцом, с яблоками… – принялся старательно перечислять он.
Раньше в точно такой же ситуации она неизменно слышала: «А ну-ка сгоняй кофе мне принеси по-быстрому!» – выскакивала из машины и летела как ошпаренная, а по возвращении получала вместо «спасибо»: «Тебя только за смертью посылать…» А уж чтобы кто-нибудь запомнил, какой именно кофе пьет она сама – и пьет ли вообще, – такое казалось за гранью этого мира. В раю, наверно. Куда она никогда не попадет. Рылом не вышла. Горячий картонный стакан задрожал в Стасиной руке, она судорожно вдохнула…
– …и с малиной; жареные, слоеные и печеные. Вам какие… Станислава, вы что – плачете?!
* * *
Час перед монитором благополучно подходил к концу – безо всякого результата. Андрей смотрел внимательно и вдумчиво, Стася только делала вид, что смотрит, потому что прекрасно помнила, что никакая фигура из тех, что – то одна за другой, то навстречу друг другу – в разном темпе миновали светлый прямоугольник, в прошлый раз даже не привлекла ее внимания, – с чего вдруг она опознала бы кого-то сейчас? Да и не до того ей теперь, строго говоря, было: Стася до сих пор еще не вышла из-под власти ощущения полного переворота – внутри и снаружи – после того, как на той стоянке при подъезде к Москве она вдруг выронила из машины на землю так заботливо купленный для нее кофе – и слепо кинулась к склонившемуся у дверцы почти чужому мужчине. Громкие, надрывные рыдания, вызванные его несколькими простыми словами, хлынули из нее, как неукротимая рвота, и она с размаху уткнулась Андрею в живот, потому что именно он, а не плечо или грудь, оказался на пути ее разинутого, воющего рта. И этот, в сущности, посторонний мужик не шарахнулся в испуге, не стряхнул цеплючие женские лапки, судорожно обхватившие его туловище, не принялся дико озираться с целью быстро определить, «что другие подумают», и принять срочные меры против очевидного всенародного позорища, – нет. Он очень осторожно и нежно вытащил Стасю из машины, подтянул вверх и поставил на ноги – так, чтобы ей удобней было плакать ему не в жесткую пряжку ремня, а в широкое теплое плечо, – и ограждающим жестом закрыл ее от мира обеими руками, как крыльями, словно тревожная утка-мать – выводок смешных коричневых пушистиков, спрятал лицо у нее в волосах – и молчал, чуть покачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. И странное дело – никто не косился с недоумением на редкую сентиментальную сцену, люди растерянно сторонились, но не с опаской и брезгливостью, а словно бы с долей уважительного сочувствия.
И после они оба искренне не знали, сколько так прошло минут, часов или лет…
– Увеличьте! – вдруг резко сказал Андрей, ударив по клавише пробела и тем остановив кадр.
Миша неторопливо выбрался из-за соседнего, заваленного папками стола, с демонстративным раздражением («Вот идиот навязался на мою голову», – вероятно, думал он, правда, оперировал, скорей всего, более категоричными эпитетами) прошествовал к монитору и пощелкал мышью. Во весь экран выросли две мужские и одна женская голова с плечами, Андрей пристально смотрел на них несколько секунд – и откинулся на стуле:
– Показалось… – пробормотал он, но лицо его в этот момент стало совершенно как деревянное.
Не заметивший этого Михаил отошел с легким хмыком: он невзлюбил возможного свидетеля буквально с первых минут, острым нюхом настроившегося на легкую случку самца почуяв, наверное, что перед ним нешуточный соперник, пытаться обскакать которого – дело совершенно безнадежное. Когда уселись перед экраном, он бросил еще несколько прощупывающих взглядов – не столько на Стасю, сколько на ситуацию в целом, правильно оценил расстановку сил – и вполне осознанно выдал чертовой бабе серию быстрых невербальных сигналов, чтоб наверняка донести уничижительное послание: «Таких, как ты, я по пять копеек пучок покупаю», – и успокоился, убедившись по ее сжавшимся в ниточку губам, что весть дошла по назначению; непонятно только, расстроилась или нет, – да и хрен с ней, стервозой.
После окончания часового «киносеанса» Андрей безмолвно подписал протокол – как полагается, на каждой странице у острия указующего карандаша, безразличным
