и застучало по-молодому, а решительное, злое отчаяние, как неудержимый морской прилив – темная вечерняя вода, поднимается в душе и вот-вот хлынет через край… Вот, значит, как дело обстояло… С ее дочерью целых десять лет тоже ходил рядом маленький миловидный иудушка – картошку жарил на этой самой кухне, уроки делал, в кино звал… Туфельки нарядные мерил, секреты девичьи выслушивал, всхлипывал очень натурально и поддакивал убедительно, – а потом пошел и сдал за тридцать сребреников на лютые муки и вольную смерть. Только до того, исторического, который, собственной вины не снеся, серебро швырнул на пол, пошел и на осине повесился, –
этот иуда морально недотянул: и денежки с умом потратил, и ноги вовремя унес, а уж вешаться точно не собирается… Ну, да это поправимо.
Валерия положила руку на грудь: твердый кусочек льда пока исправно колотился за ребрами, справлял худо-бедно свою нелегкую службу… «Ничего, потерпи еще хоть несколько дней – и я отпущу тебя на свободу». Держать себя в руках она научилась с незапамятных времен, поэтому вошла на кухню и тепло поздоровалась с Андрюшей: совсем тот же мальчишка – вон, даже седеть лишь едва начинает; только глаза всезнающие, как у василиска.
Старуха заперлась у себя в комнате, выдвинула ящик комода, битком набитый старыми колготками и платками, достала из глубины тяжелый тряпичный сверток. Развернула, осмотрела, подняла «Люгер-Р08» правой рукой, вытянула ее перед собой и привычно подхватила левой: нормально; если выстрелить сразу, руки не успеют серьезно задрожать. Тогда она достала из шкафчика маленький темный пузырек масла, разобрала и тщательно смазала свое оружие.
Теперь главное – успеть. В ее возрасте всегда возможно досадное опоздание.
* * *
Валерия всегда боялась стать смешной, глупой старушкой, тем более что вокруг наблюдала их в изобилии: объекты в лучшем случае снисходительных улыбок, а чаще всего – открытого раздражения, они боялись роботов-пылесосов и микроволновых печей, со страхом пользовались кнопочным телефоном – и то, если номера близких, скорой помощи и соседки дети удосужились закодировать на отдельных кнопках… Она знала одного вполне молодого и симпатичного человека из Общества детей блокады, который в свои всего лишь восемьдесят четыре отказывался получать приглашения на заседания не то что в мессенджере, а даже простой эсэмэской, мотивируя это невозможностью совладать с «новомодными штучками для молодежи», и обижался, когда ему забывали позвонить по городскому телефону и пригласить лично. Инженер до мозга костей, Валерия осваивала все технические новинки по мере появления и не плевалась от сложности, как знакомые «бабульки», – она вполне искренне так называла ровесниц, имея в виду косность их старческого ума, – а восхищалась простотой, удобством и внешним изяществом умных и ловких приборов…
Ах, ей бы хоть плохонький компьютер на рабочий стол в шестидесятых-восьмидесятых – сколько убийственно сложных задач можно было бы решить походя и без крови! А разве превратилась бы она к пятидесяти в старую тетку с красными руками, если б не пришлось полжизни проползать на коленях с мокрой тряпкой по дощатому полу, стирать в пару и едкой пене на рифленой доске, таскать двадцатилитровые дымящиеся баки с прокипяченными детскими пеленками… Разумеется, она не изучала за ненадобностью те сложные программы, которыми с легкостью пользовались ее сын и обе невестки – бывшая и нынешняя, но свой родной, небольшой и послушный ноутбук на столе имела и скромный смартфон со всеми мессенджерами и разумными функциями… Сама записывалась к врачам, заказывала на дом мази от боли в позвоночнике и коленях, лечебные капли для по очереди прооперированных глаз, вызывала такси для поездок к последней еще живой подруге, с тех пор как лет семь назад, не справившись с управлением на позорно маленькой скорости, врезалась в столб на своем синем «логане», жестко получила по мордам подушкой безопасности и поняла, что с собственноручным управлением машиной пора завязывать. А бессонными ночами, вместо того чтобы, оглушив себя очередной коварной таблеткой, погружаться в пену черно-белых кошмаров, она смотрела, лежа в кровати, продвинутые детективы, до утра развлекаясь тем, что разгадывала преступления наперегонки с командой оперов, неизменно удивляясь наивности и слепоте последних…
Из этих смешных и нестрашных фильмов (страшных в ее понимании не существовало вовсе – ни в каких жанрах) она, по крайней мере, вынесла твердое понимание того, что если не хочешь в девяносто три года угодить на нары, то нельзя, собираясь кого-то прикончить, вызывать такси с собственного телефона и на свой адрес. Поэтому на следующее утро Валерия, как всегда по субботам, взяла свой смешной советский эмалированный бидончик с ядовито-алой лилией на желтом боку и отправилась к бочке с жирным и вкусным совхозным молоком, приезжавшей в их двор ровно в девять утра. Она знала, что Коля не обеспокоится ее долгим отсутствием: его мама любила прозрачным летним утром погулять немножко со своей верной и надежной тросточкой по окрестностям, посидеть на скамейке под цветущим чубушником – а потом уж, когда хвост молочной очереди как следует укоротится, подойти к белой бочке и наполнить бидон их любимым густым, как сливки, молоком. И на этот раз Валерия прогулялась, но совсем недалеко: до ступенек в полуподвальное помещение, из которого не раз и не два вылезали при ней на свет Божий бездомные люди, которых совесть не позволяла ей вульгарно называть «бомжами». Она трижды постучала палкой в косяк приоткрытой двери – и очень скоро та отворилась совсем, явив в темном проеме, как ни странно, почти приличного, только сильно потрепанного и неделю не бритого мужика. Он без какого бы то ни было удивления окинул взглядом старуху в легком шелковом пальто и ажурном беретике, хрипло кашлянул и спросил по-деловому:
– Вам помочь, бабушка?
Валерия кивнула, опустила руку в карман, вытащила и протянула мужчине три тысячных бумажки:
– Надеюсь, у вас есть паспорт… – и на кивок: – Я дам вам еще столько же, если вы пойдете в тот салон – видите? – купите мне простой кнопочный телефон и сим-карту к нему. А я пока схожу за молоком вон к той бочке – там вас и подожду. Согласны?
В недельной щетине прорезалась жуткая ухмылка:
– Чего, бабуля, зарезать, что ли, кого-нибудь собрались и не хотите свой номер засвечивать? – удачно, как ему показалось, пошутил бездомный.
– Нет, застрелить, – без улыбки ответила странная старушка.
Взгляд бомжа на секунду стал философски глубок, и ей даже показалось, что он поверил, испугался и сейчас откажется даже от такого богатства, – но подвальный обитатель вдруг махнул рукой:
– А хоть бы и так. Знатный, должно быть, гад… – Он еще раз оценивающе посмотрел Валерии в лицо. – Ждите у
