и волк тоже сказал: «Нет!» – но шустрый заяц подбежал к Потапычу и шепнул: «Врет, врет: вторую неделю одними медалями какает!» Колькино легкомысленное хихиканье прервала тяжелая затрещина. «Ты говоришь о главе великой державы, – железным тоном произнесла Валерия. – На которую полмира разевает рот – да никак не проглотит. И такими легкомысленными анекдотами играешь на руку врагу».
Она терпеть не могла, когда дети рассуждали о том, что некоторые шустрые пройдохи умеют доставать дефицитные вещи, заводят полезные знакомства – и тем обеспечивают себе более красивую и удобную жизнь, чем у большинства, – мерещилось в этом что-то крысиное, недостойное порядочного человека… А уж когда на все деньги, полученные за летнюю практику на текстильной фабрике после девятого класса, дочка купила себе с рук слегка поношенные американские джинсы, Валерия впервые вышла из себя по-настоящему – сорвалась и кричала, как припадочная, потом даже вспомнить было стыдно.
– Ты нацепила на себя клеймо врага! Да-да, это все равно, как если б ты налепила на лоб свастику! Потому что, если б не наша военная мощь, американцы давно бы напали на нас! И были бы гораздо более жестоки, чем фашисты! А ты, чтобы лизнуть ботинок дяди Сэма, покупаешь чужие обноски с вражеским флагом! Причем за деньги, на которые мы втроем могли бы питаться месяц! И не смей мне никогда попадаться на глаза в этом безобразии!
– Мама, ну она же девочка! – вступился за сестру добряк Коля, после того как Даша в слезах вылетела за дверь. – Ей просто хочется красиво одеться, а у нас ведь ничего нормального не купишь…
– Хочется – пусть больше вяжет! – парировала мать. – Я ее научила прекрасно крючком вязать. Видел ее ажурное платье василькового цвета на чехле? Какие джинсы могут с ним сравниться? Или пошла бы на курсы кройки и шитья! Хочешь красоты – пошевели головой и руками, не жди, пока тебе на блюдечке подадут!
– Это неправильно как-то… – задался вдруг вопросом обычно тугодумный в повседневных делах Николай. – У нас, ты сама сказала, мощная страна, никто не то что сунуться – пикнуть не смеет… Но ведь и граждане такой страны должны хорошо жить! Разве я неправ? Почему, если у нас много атомных бомб, наши девушки не могут носить красивую одежду, а не страшные одинаковые платья, не пойми как пошитые… Убогие до жути… И вообще ничего нигде не купишь… Вон у меня батарейки в приемнике сели, неделю по всему городу езжу и до сих пор нигде не нашел! Ты сама только и делаешь, что изворачиваешься, из-за каждой мелочи убиваешься… Несправедливо это – чтоб в такой большой и богатой стране народ как скот содержали…
– И правильно, что батарейки не продают! – всплеснула руками Валерия. – Наслушался по транзистору своему «голосов» разных… Пойми, им выгодно нас очернять! – Она подошла и уселась рядом с сыном на диване, обняв его за плечи: – Послушай, сынок, и Дашке глупой скажи: государство просто не в силах пока потянуть все сразу. Его главная задача – сохранить мир и нарастить оборону в условиях, когда враги со всех сторон. На все не хватает средств, но многого уже достигли: смотри, медицина бесплатная, школа тоже, путевку на море нам в прошлом году за тридцать процентов дали… – («Угу. Жили в комнатах с чужими людьми, туалет в конце коридора, да туда еще и очередь, а кормили в основном хлебом, кашей и макаронами, – пробормотал как бы про себя Николай. – На фиг такой отдых».) – Квартира эта трехкомнатная – пусть маленькая, зато отдельная. Ты бы видел каморку, в которую я вас из роддома принесла! Все постепенно улучшается и дальше будет улучшаться. Нам трудно, мы победили в такой войне, так долго восстанавливали страну…
Сын резко сбросил ее руку со своего плеча:
– Вот именно! Германия вообще побежденная страна! И Италия, и Австрия, и Япония! А живут припеваючи!
– Ну, это потому, что у них рыночная экономика и частная собственность… – сказала Валерия – и сразу прикусила язык, но поздно.
– Вот-вот! – жестоко поймал мать на слове Коля; он понизил голос и пробормотал усмешливо: – Так может, завязывать надо с этим социализмом к чертовой матери?
– Ты сам не понимаешь, что говоришь! – вскипела она. – Ты видишь только внешнее, а ведь у них там между богатыми и бедными такая пропасть, что ты ужаснулся бы, если б увидел!
Он пожал плечами:
– Мне для этого в Париж ехать не надо. Забыла, в какой школе мы с Дашкой учимся? Да еще и в классе «А»… Думаешь, мы в гостях у одноклассников не были? Не помним, что у деток горкомовских в холодильниках и шкафах лежит? А уж если папа-мама выше сидят – легко представляю! Как в первый раз увидел – понял, что и названий половины не знаю. Это там, на Западе, такая пропасть не снилась…
Валерия вздохнула и бросила последний беспроигрышный козырь:
– Какой ты дурачок у меня еще… И Дашка… Оба вы хороши… Чем жизнь меряете? Эх вы… Ну, бог даст, вырастете – поумнеете… Да, и смотри, сестре-то мозги всем этим не пудри! Она девочка, ей о другом думать надо…
– Да это, наоборот, она… – начал было Коля, но осекся под насторожившимся материнским взглядом.
Валерия хотела еще что-то сказать, но в прихожей залился звонок – и тотчас дочкины легкие шаги пронеслись к двери: Риммочка пришла, веселая девочка с ясными глазками и ровной челкой, закадычная ее подружка… Она и обедала у них почти ежедневно многие годы: «Давай еще тарелочку грибного супчика, детка?» – «С удовольствием, тетя Лера! Он у вас такой вкусный – ложку проглотить можно!» Однажды они с Дашей, помнится, захотели полакомиться чем-то необычным и долго мужественно терли на мелкой терке килограмм моркови, потом заправили ее сахаром, стрескали за обе щеки – а через час стали сами золотисто-оранжевые, будто две спелые морковки, чесались как про́клятые, добровольно глотали отвратительный хлористый кальций – и смеялись, смеялись… А бывало, из кино придут вдвоем, по дороге маленький тортик купят вскладчину – такой обсыпанный орехами, щедро кремовый, ужасно аппетитный, – и Римма кричит звонким, радостно-предвкушающим голосом на всю квартиру: «Тетя Лера! Колька! Мы торт принесли! Чайник поставили! Идите чай пить!»
Она бы застрелилась из своего «Люгера» уже тогда, в мае, если б не Коля, который по пятам за ней по квартире ходил, даже задвижки в ванной и туалете отвинтил тайком и, кажется, под дверью дежурил… И она опомнилась: девочку свою упустила, но разве можно бросить на растерзание зверскому миру и последнего уцелевшего ребенка? Поэтому терпеливо и покорно клевала с его ладони мелкие розовые и беленькие таблетки,
