призванные притупить сознание, сделать тенью самой себя… Глотала их, лежала, как раздавленный червяк после грозы, и шептала в потолок: «Не просто так его при обыске не нашли… Два выстрела я из него уже сделала… Значит, третий обязательно будет. Обязательно… Но еще не сейчас… не сейчас…» – И безжалостный, как в операционной, глаз лампы крутился над ее головой, увлекая в бездну.
Парабеллум свой она сохранила с детской простотой, нимало не задумываясь о том, что утаивание оружия после войны каралось чуть ли не расстрелом. На фронте никто не придавал особенного значения тому, что он у нее есть: личного оружия воспитанникам официально не выдавали, но у всех, даже прачек, всю войну головы от корыта не поднимавших, оно со временем так или иначе появлялось. Обнаружив, что родной, но отторгнувший и разлюбивший ее дом превратился в гору битого кирпича с единственным уцелевшим дымоходом, на который кое-где были налеплены искореженные почерневшие «голландки», четырнадцатилетняя Валерка испытала смешанные чувства: с одной стороны, было жутко оттого, что первая, наивная часть ее жизни была так запросто и напрочь отрезана, а с другой – пришло определенное успокоение от мысли, что жилуправление со всеми архивами, располагавшееся на первом этаже, совершенно очевидно, похоронено тоже, как и паспортный стол на соседней улице, исчезнувший с лица земли еще в сорок первом. Это значило, что спасающие руки к ней, теперь по документам шестнадцатилетней, имеющей право на паспорт, никто не потянет, и хотя предстоят неведомые и наверняка немалые трудности, преодолевать их она будет как взрослый самостоятельный человек, а не подневольная воспитанница нищего послевоенного детского дома. По рассказам других, она вполне допускала, что там и вшивая фронтовая землянка может показаться утраченным раем…
Валерка уверенно обошла развалины и сквозь проходную подворотню забежала в соседний, с детства знакомый двор. Подвалы и чердаки всех окрестных зданий излазаны были ею вдоль и поперек еще с золотых дней первой бесшабашной поры, когда, лишенная по малолетству всякого страха, она забиралась то с ватагой ребятишек, то одна в самые потаенные закоулки подвальных лабиринтов, по которым вскоре могла пройти с закрытыми глазами (собственно, один раз ей и в самом деле пришлось сделать подобное, когда огарок свечи вдруг задул странный сквозняк, а спички все до единой оказались сырыми). Тайники там с незапамятных времен имелись в достаточном количестве – выбирай любой. Девочка и выбрала: уверенно выдвинула два незаметных кирпича у самого пола, засунула в отверстие тугой холщовый сверток, установила все по-прежнему и для надежности накидала у стены валик щебня. В течение нескольких последующих лет она периодически опасливо спускалась в подвал и проверяла сохранность клада: ничего ему не сделалось. Получив комнату в монастырском доме, она свой верный «Люгер» забрала, разумеется, с собой. И еще много лет он спокойно пролежал в углу под темно-рыжей обшарпанной половицей. И дальше он переезжал вместе с хозяйкой: в следующей коммунальной квартире спал себе спокойненько на случайно нащупанном выступе в дымоходе бездействующей печи, куда вряд ли сунулись бы чистоплотные детские няньки, а в купчинской квартире осмелел настолько, что ждал своего часа, замаскированный в выдвижном ящике, в куче бедненького нижнего белья, штопаного и старомодного, скопившегося за годы, на которое вряд ли кто позарился бы, – ведь им во время обыска побрезговали даже чекисты, не предполагавшие, какая сокрушительная улика ждала их там, прояви они меньше брезгливости и больше рвения… Валерия Николаевна и сама от себя не скрывала: час обязательно настанет. Час чего? Этого она до позавчерашнего дня не знала.
Путешественница приоткрыла глаза, покосилась за окно: ровные перила ограждения скоростной трассы, за которыми уныло мчится неинтересный лес. Прислушалась к себе: ох, неважно… Спина болела так, словно сквозь нее пропустили во многих местах горячие спицы, затекли и онемели ноги, вязким дурным туманом охватило голову. Большинство людей до ее возраста просто не дожили. А те, кто дотянул с горем пополам, лежат как чурки и смотрят в потолок мутным безразличным взглядом. Кто ухитрился не слечь, те выползли сейчас, едва-едва двигаясь, на улицу, сидят на солнышке, греют косточки напоследок… Она тоже теперь все время мерзнет – июль, а без пальто, пусть и летнего, не обойтись… Но у нее здоровые гены! Тетушка Шура рассказывала, что их прабабушка дожила до ста трех лет, родившись в восемнадцатом веке, чуть ли не раньше Пушкина, – сама ходила по усадьбе, все замечала, всеми командовала, и прислуга ее боялась. Да и умерла бабка не своей смертью, а вроде бы лошади понесли, почуяв неотвратимую весну, и коляска, в которой она выехала на приятную мартовскую прогулку-инспекцию, перевернулась… Надо верить, что у нее, Валерии, преобладают гены именно той чудо-праматери – она даже сейчас поднатужится и вспомнит ее имя… Ольга Павловна. Точно. Одна маленькая крашеная-перекрашеная актриска на киностудии недавно подошла к Валерии и сказала вполне искренне – иначе какой смысл вообще ей было подходить и говорить: «Знаете, вы самая мужественная из женщин, которых я знаю. И вашего возраста вам никогда не дашь – я думала, лет семьдесят, и чуть на месте не упала, когда мне сказали, что вы ветеран войны. Если я доживу до старости, то мечтаю стать такой же, как вы». Вот-вот, за это и надо цепляться! Валерия никогда не запускала себя, исправно глотала все положенные таблетки уже лет тридцать, делала, сколько сил хватало, прописанные упражнения, и врачи ее уважали как ответственную пациентку… Она понимала, как просто превратиться в уродливое, выжившее из ума пугало, вызывающее ужас и брезгливость у родных детей и внуков! Да, у нее ведь и внучка теперь есть – хотя к такому возрасту могли уже подрасти правнуки, но все равно: она дожила, чтоб увидеть, как род их все-таки продолжился, и маленькая новая Дашенька… к счастью, совсем не похожа на ту Дашу, ее, – настоящую. Потому что такого бы точно не вынести…
– Москва! Ресторан «Под липами». Приехали! – Водитель вышел из машины и направился к задней дверце, чтобы выпустить старую авантюристку в голубом. – Прошу!
«Вот будет номер, если я сейчас не смогу сделать ни одного шага и завалюсь тут на асфальт, как такой старой карге и положено… Ни черта подобного. Прекрасно смогу», – Валерия Николаевна сдержанно улыбнулась мужчине:
– Итак, через три часа. Но я на связи.
Твердо стуча роскошной тростью и высоко подняв голову в ярком гипюровом берете, она неторопливо пошла, к удивлению водителя, не к двери ресторана, а мимо здания, по незаметной тропинке – туда, где стояла целая рощица красавцев-каштанов, усыпанных светло-зелеными шипастыми шариками плодов…
* * *
Ночью в Петербурге
