этом парадоксе, додумалась Валерия, тоже, наверное, есть своя фишка…
– Нет, спасибо, – ответила она расторопно подлетевшему официанту, отчего-то настойчиво пытаясь разглядеть нетронутую кожу меж затейливых татуировок, сплошь покрывавших молодые мужские руки, которые споро разворачивали перед ней десертное меню. – Мне чая не нужно. Я буду обедать. Но перед этим принесите, пожалуйста, большой бокал сухого красного вина, самого лучшего…
А про себя добавила: «Какая дура. Надо было выпить до, а не после».
Когда официант вернулся и поставил перед ней бокал с почти черным, едва прозрачным вином, Валерия снова вгляделась в сложный рисунок на его предплечье – но вдруг вздрогнула и указала пальцем:
– Уроборос.
Парень улыбнулся, с гордостью посмотрел на свою роскошную татуировку:
– Вам нравится?
Старуха медленно наклонила голову и ответила с легким оттенком особенного значения:
– Да. Именно сегодня.
* * *
Она никак не могла вспомнить, по какому поводу этот школьный утренник. Во всяком случае, небо за высокими, едва ли не пятиметровыми окнами старинного актового зала с далекой лепниной потолка – ровно-голубое, теплое, а на рыжих крышах, кирпичных трубах и тараканьих лапках антенн дома напротив не видно снеговых разводов и шапок. Значит, Первомай… Раздвинут желтый плюшевый занавес просторной сцены, и ученики младших классов красиво пляшут парами – вот промелькнули и Дашенька с Колей: дочка в коротком ацетатном платьице цвета молодой листвы – с рукавами-«фонариками» и пышной юбочкой, а сын в серых шортах и нарядной светлой рубашке; оба в тонких шаркающих чешках и тугих белых гольфах, у Даши они с помпончиками… Коленьку, хотя он и учится на класс старше, всегда в танцевальном кружке ставят в пару с сестричкой: знают, что дети – «королевские» двойняшки, привыкшие не ссориться еще в материнской утробе. И теперь они кажутся хорошо приспособившимися к жизни сиамскими близнецами: шустро и в лад топают четыре детские ножки, сходные улыбки сияют на очень похожих, еще пухлых личиках, одинаковым жестом округло взлетают руки… Вот они проскочили мимо раз, другой, третий – сидящая в первом ряду их мама старательно хлопает в ладоши, стараясь попасть в такт, и с гордой улыбкой кивает: «Молодцы! Молодцы!»
Через пару от них танцует с одноклассником знакомая девочка Римма – какое красивое у нее платье: шелковое, ярко-синее, с красными пионами по всей юбке; таких у нас не шьют, это либо из Прибалтики, либо и вовсе импортное – мама специально доставала, наверное, к празднику. Нет, стоп – оно из распределителя: эта женщина – вон она сидит через проход в шикарном брючном костюме песочного цвета – секретный сотрудник тех самых Органов, и у нее есть доступ к неведомым благам, недоступным для простых смертных. Она и дочку свою, Риммочку, приучит к этому делу, а та… Но откуда ей – Валерии, Лере, Леке – все это известно?
И еще другое: она не успела увидеть своих детей до праздника, едва ухитрилась отпроситься с работы и прибежать к началу концерта, а точно знает, что сейчас у Дашеньки температура под тридцать девять, мутится от жара голова и ломит все до единой косточки, но девчонка никому не сказала об этом ради долгожданного сценического триумфа, который чуть ли не месяц предвкушала, репетируя танец… Сейчас она с сияющей улыбкой раскланяется, упорхнет за кулисы – и осядет на пол без сознания, а ее перепуганный брат выскочит обратно на сцену и станет отчаянно звать маму на весь зал… Можно особенно не волноваться: это начало простой детской ветрянки, завтра с ней свалится и Коля, но у обоих детей болезнь пройдет легко и без осложнений, и уже через неделю они, совершенно здоровые, но запертые дома до обязательного двадцать первого дня, будут беситься с тоски в четырех стенах и изводить добрых соседок.
А Риммочка, с которой Даша еще первого сентября подружилась… Ничего, как подружилась – так и раздружится. Со следующего учебного года Валерия переведет детей из этой английской во французскую школу, по ту сторону Измайловского, и точно найдутся там для них новые друзья и подружки, ни одна из которых, будем надеяться, не станет писать доносов… Да, и когда дадут смотровые на квартиры в Купчине, то надо брать не на Гашека, а на Малой Балканской. Ну и что, что сугубо смежная «распашонка», зато метро ближе, и заодно – никакой Кати с ее глупой мамашей, у которой склад чужой антисоветской литературы на антресолях. И будет жить ее девочка долго и счастливо… Но откуда, откуда она все это… А, понятно. Она умерла, и ее отправили в такую гуманную разновидность ада: дали прожить эту гнусную жизнь еще раз, чтобы всех спасти и исправить ошибки, – но, к счастью, забыли отнять память! Танцуй, танцуй, доченька, – все у тебя теперь будет хорошо! Ну вот, запрыгнула за кулисы, сейчас покажется белый, как бюст Ленина на лестнице, сын Колька с глазами по пятаку – точно, вот он! – и завоет навзрыд: «Мама, мама, мама!» Боже мой, откуда у него такой басище, как у взрослого мужика?!
Валерия сотряслась всем телом и открыла глаза: седой, загорелый и светлоглазый, ее почти шестидесятилетний сын тревожно склонился над ней:
– Мама, мама, проснись! Уже почти сутки прошли! Я вчера около полуночи с дачи приехал – ты спишь, а пальто твое в коридоре прямо на полу валяется… Утром на работу ушел, завтрак тебе оставил, сейчас вернулся – ничего не тронуто. Слава богу, добудился… С тобой все хорошо?
Старуха вновь опустила морщинистые веки, общее устало-скорбное выражение легло на весь ее давно погасший облик.
– Уже нет, – еле слышно шепнула она. – Я так надеялась не проснуться…
Эпилог
И Аз воздам
Помню, птица упала в пруд…
И круги от предсмертной дрожи
По душе моей все идут,
Словно ты с этой птицей схожа.
Андрей Дементьев
Андрей обращался со Стасей пусть не как с тяжелобольной, но как с выздоравливающей, – и отчего-то это было не обидно, а приятно. Хотя «лечиться» в Покровское-Стрешнево привезла его именно она, когда там, в машине около здания полиции, он вдруг спросил: «Станислава, а вы знаете какое-нибудь место в Москве, где можно прийти в себя?» Она уверенно кивнула: «Тогда нам на Волоколамское шоссе…» И вот они третий час бродили по лесопарку, намеренно избегая дорожек и виновато разводя руками под требовательными взглядами утративших всякий страх разжиревших белок. Андрей вел себя подчеркнуто предупредительно, ограждая от случайностей буквально каждый ее шаг, – возможно, все еще несколько озадаченный Стасиным внезапным приступом рыданий по дороге в Москву,
