вашей бочки – помогу. А менты спросят – скажу, для мужика телефон покупал. Бородатого, в черных очках – и пусть себе ищут… – И со странно довольной улыбкой мужичок потрусил в сторону как раз открывшегося салона связи.
* * *
Стоимость междугороднего такси класса комфорт до Москвы и обратно приятно обрадовала Валерию: оказалось, сущие пустяки, как раз одна пенсия – она и так деньги почти не тратит, только подарочки домашним покупает да вкусности разные: внучка вот от клюквенного зефира сама не своя, а невестка, странное дело, – от сырокопченой колбасы… А так – сын всем обеспечивает, даже не задумывается… Шесть часов двенадцать минут туда и столько же обратно без учета неожиданностей – так рассчитали ее поездку. Да там еще три часа подождать – итого, надо полагать, шестнадцать… Она должна выдержать – в крайнем случае снимет туфли и ноги положит на сиденье… В конце концов, если и помрет – то, скорей всего, уже на обратном пути.
Утром следующего дня, через час после того, как большой и покладистый Николай, убедившись, что мама встала в добром здравии, приняла все положенные лекарства и греет себе на кухне привычное старикам и детям молоко, беззаботно уехал на дачу к жене и дочке, широкая серебристая «ауди» прибыла на соседнюю улицу, ко входу в еще закрытый магазин автомобильных товаров. Старая дама, вся в голубом и без багажа, с помощью водителя, подчеркнуто вежливого и обреченно приготовившегося быть терпеливым, забралась на заднее сиденье, вытянула худые ноги и откинула голову на спинку диванчика. Чуть больше чем через шесть часов он высадит бабушку у московского ресторана с банальным названием «Под липами» недалеко от Щелковского шоссе; еще через три часа, вздремнув хорошенько где-нибудь в тихом переулке, заберет там же и повезет обратно; если бабка будет задерживаться, позвонит и доплатит за неудобства, вот и все. Ничего странного. Разве что бабулька слишком уж самостоятельная: таких обычно под руки водят, если еще не в кресле катают, а эта богатая рухлядь, вишь, в ресторан собралась в другом городе… Не его, в конце концов, дело – лишь бы памперс у нее не протекал. Мужчина поставил мягкую мелодию, обернулся к пассажирке с заученной улыбкой:
– Можем ехать?
Старуха кивнула:
– Да, пожалуйста. – И напрасно водитель беспокоился насчет ее возможной словоохотливости или старушечьей вздорности: за всю поездку она больше не произнесла ни слова, только молча качала головой, когда он спрашивал, не нужна ли остановка или влажная салфетка.
Глаза ее были почти все время закрыты, голова прислонена в уголке у окна – дремала, наверное, – и на полпути он вовсе выключил музыку.
* * *
В апреле восемьдесят третьего на допросе в Большом Доме она отказалась отвечать на вопросы и подписывать протокол – после того, как следователь безобразно оскорбил ее. «Нам все равно, что вы скажете, – усмехнулся он, заполняя бумаги, и доходчиво разъяснил: – Любому и так понятно, что семнадцатилетние подростки не могли додуматься до такого самостоятельно и имели взрослого руководителя. Поскольку ваша дочь оказалась самым горячим участником и, так сказать, лидером, тут и к бабке не ходи: именно дома была науськана создать организацию, имеющую цель сначала очернить, а в дальнейшем и свергнуть советский строй. Так что, сколько ни увиливайте, суть от этого не изменится. Итак… Расскажите подробно, когда и при каких обстоятельствах вы начали обработку своей дочери с целью вербовки молодежи в антисоветскую организацию». – «Я не могла быть врагом своей Родины, – спокойно ответила Валерия. – Я воевала за нее три года, ребенком сбежала на фронт, стала воспитанницей полка – вы и без меня прекрасно знаете. Я участник войны, а не диссидент». На пластмассовом лице гебиста слабо дернулась щека: «Да ладно вам! Родители ваши – дворяне-эксплуататоры, между прочим, – были сосланы советской властью за враждебный настрой, так что не надо мне рассказывать, как вы горели желанием за нее воевать. Скорей всего, сбежали, чтобы при первом же удобном случае перейти к немцам и отомстить за родителей. Это естественней, вы не находите? Ну а там не получилось, или просто струсили… Дочь – а наверняка и сына, это мы скоро выясним! – воспитывали в ненависти к Родине, а как дети подросли, вы не мешкая перешли к делу… Сначала, конечно, отыскали хозяев за границей – не бесплатно же работать… Так что не дурите, уважаемая, а возьмите бумагу и напишите все подробно. Кстати, если признаетесь, что главарем банды были вы, а не дочь, то она отделается легким испугом, это тоже в виду имейте». В тот час Даша была уже мертва, о чем мерзавец, разумеется, был вполне осведомлен, – и все равно измывался над пятидесятилетней женщиной, про которую точно знал, что именно ей вскоре придется испытать… «Раз вы заранее все решили, то сами и рассказывайте, и ведите протокол, сами его и подписывайте. А я с этого момента говорить отказываюсь, и ни на одной бумажке подписи моей вы не получите», – сама удивляясь своей наглости, отчеканила Валерия. И она действительно не сказала больше ни слова – стиснула зубы и молчала с до тошноты колотящимся сердцем. Она не знала, пытают ли еще на допросах, – сорок лет назад пытали… Неужели и Дашу могут… Дальше она запрещала себе думать и изо всех сил сосредоточивала взгляд на красавице-мухе – самоцветной, переливчатой, неведомо откуда взявшейся… Еще слегка осовелая после долгого зимнего сна, щеголеватая цокотуха сначала неторопливо исследовала покрытый исцарапанным плексигласом канцелярский стол, потом, заняв выгодную позицию на одном из телефонов, принялась чистить и расправлять блестящие, словно слюдяные, крылышки, почти по-женски прихорашиваться – точь-в-точь нарядная барыня перед балом… Много лет потом она везде мерещилась Валерии – именно та, подслушавшая и подсмотревшая ее новую муку.
В их семье никто, как ей казалось, и мысли не имел осуждать советский строй как таковой – смеялись только над частностями вроде пустых магазинов, а старенького Леонида Ильича лично она, Валерия, попросту жалела, глядя, как он стоит, не в силах поднять руку для приветствия, с остекленевшим взглядом на Мавзолее, принимая на своих последних ноябрьских праздниках военный парад. Давно ведь пора на покой больному дедушке, зачем его так истязают, неужели не найти другого генерального секретаря партии? Однажды веселый Колька заработал от матери чувствительную пощечину, можно сказать, на ровном месте: рассказал вполне невинный анекдот о том, как Брежнев, бедняга, пропал в лесу во время охоты, и мудрый старый медведь стал спрашивать всех зверей по одному, не слопал ли случайно кто-то из них несчастного генсека. Все отвечали – нет, нет,
