кивком отозвался на традиционное: «Ну, если вспомните что-то, звоните», – и сунул в карман джинсов визитку оперативника. Потом они плечом к плечу спускались по узкой обшарпанной лестнице – и Стася испуганно косилась на застывший, как в граните изваянный, профиль идущего рядом человека, на груди которого так освобождающе-горько рыдала всего несколько часов назад, – и уже не понимала, как такое могло произойти с ней и с ним. Казалось, они идут по разным лестницам, разделенным стеклянной – пуленепробиваемой! – перегородкой. Андрей автоматически открыл перед ней две двери – сначала на улицу, потом в машину, – обошел капот, сел с другой стороны – и все это время смотрел строго перед собой. Стася решилась коснуться кончиками пальцев его безвольно упавшей на колено руки:
– Что вам… показалось? – Шепот ее звучал тише, чем барабанная дробь сердца.
Мужчина повернулся в ее сторону, и Стася увидела, как на его лице толчками проступает очевидный, ледяной, но с оттенком странного удивления страх, мгновенно передавшийся и ей. Она не успокоилась, даже когда Андрей старательно изобразил улыбку и осторожно пожал ее пальцы, так и лежавшие у него в ладони:
– Да нет, я ошибся, конечно… – отрывисто и хрипло сказал он. – Мне привиделось то, чего попросту не могло быть.
Глава 3
Уроборос
Легкой жизни я просил у Бога,
Легкой смерти надо бы просить.
Иван Тхоржевский
Валерия уже стояла когда-то у этой же двери на этом же месте. И тоже было лето, и точно так же солнечный ромбик лежал на полу у порога, а в косой полосе света, бившего через стеклянный прямоугольник на двери, не прекращалось неустанное броуновское движение разновеликих пылинок. В ее давнем детстве на дочкин вопрос: «Что это?» – мама строго отвечала: «Микробы и бактерии». Теми же словами и она сама определяла их для Даши в ее младенчестве… Сорок один год назад она тупо смотрела на них и думала: «Ну вот и предел. Теперь я действительно окаменела навсегда». В тот день она вернулась с Северного кладбища – теперь это у них с Колей называлось «от Даши». Надеясь, что оставшийся в живых птенчик наконец заснул, промучившись до утра со странными приступами, когда ей вдруг становилось нечем дышать и она сипела, выпучив глаза, накрытая мутной волной немотивированного слепого ужаса, умоляя сына подержать ее за руку, Валерия вошла в квартиру намеренно тихо – и замерла, услышав из-за прикрытой двери незнакомый женский голос. Машинально прислушалась и, не шевелясь и почти не дыша, дослушала до конца… Вот тогда она и поняла, что ни на жутких дежурствах в батальонном лазарете, ни после танкового десанта, когда, сидя в дымящемся поле среди раскиданных частей человеческих тел, держала на коленях мертвую голову своего второго отца, ни у осеннего оврага, когда хладнокровно выстрелила раньше расстрельной команды в близкого друга, оказавшегося последним предателем, ни в казенном помещении с издевательски ярко-синими стенами, где расписывалась за получение заколоченного соснового гроба с телом единственной дочери, не утратило ее выносливое сердце способности неудержимо кровоточить. В те минуты, когда взволнованный голос невидимой женщины, слегка заикаясь, рассказывал ее сыну о том, как на самом деле погибла его сестра Дашенька, душа ее снова словно захлебнулась кровью – но уже ненадолго. Вскоре пришел спасительный холод, а за ним – глухое оцепенение, – и Валерия, четко выстукивая каблуками, чтобы за дверью поняли, что она вернулась, прошла в свою комнату и закрыла дверь.
И вот время закольцевалось – змея кусала сама себя за хвост… В девяностые годы писали, что одной из первых, быстро отмененных эмблем НКВД была именно такая – со странным утробным названием «уроборос»: словно злобный цепной пес урчит над добытой с боем костью и вцепится за нее в горло любому. Уроборос в действии – и ей уже девяносто три, она снова стоит перед дверью кухни, вернувшись с Ленфильма, где полчаса назад в сердцах бросила режиссеру, что бесполезно консультировать фильмы о войне спустя восемьдесят лет! Что она сказала ему? Да что никаких сложных причесок, модельных стрижек и пушистых локонов по определению быть не могло на фронте, потому что волосы мыли раз в месяц одним обмылком на всех в лучшем случае, а чаще всего – золой. Столовая ложка уксуса, чтобы ополоснуть их после такого «мытья», была недоступной мечтой фронтовых девчонок, и за нее могли отдать дневную пайку хлеба! Да и сами девушки не походили на двухметровые вешалки для одежды, с которых только что сняли экстравагантное платье и невесть зачем повесили нелепую, но тщательно выглаженную столетнюю форму; настоящие были тщедушными недоростками из-за вечного голода, не скакали здоровыми упитанными ланями, а еле волочили тощие ноги в огромных кирзачах, чаще всего мужских, не менее сорокового размера, потому что женские могли получить только офицеры, и то не обязательно; что все поголовно и почти всегда были чем-нибудь больны – с кашлем, вечно заложенным носом и температурой, на которую быстро привыкли не обращать внимания… А режиссер ответил ей, что таким страхолюдинам зритель не захочет сочувствовать и не поверит, что в них кто-то мог влюбляться, а в фильме про войну главное – побольше стрельбы и любви… Она без слов повернулась и медленно удалилась по коридору, цокая по плиткам своей чудесной, инкрустированной перламутром антикварной тростью… Служебная машина с кондиционером привезла ее, как обычно, домой, и Валерия снова вошла неслышно, памятуя, что Коля хотел выспаться как следует, накануне благополучно спровадив свой звонкий «девичник» на дачу… И на этот раз точно так же вертелись перед глазами неистребимые «микробы и бактерии», и золотой половичок медленно полз к ней по ламинату – только зычный голос из кухни она узнала сразу, хотя и слышала раньше лишь единожды – сорок один год назад, в тот день, когда Дашеньке исполнилось восемнадцать. Тогда еще подумала: надо же, рык, как у старшины хорошего, – только и командовать: «Стр-ройся! Р-равняйсь! Смир-рно!» А духи правильные принес, и зовут так ласково: Андрюша. «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали…» Эта песня Шульженко нравилась даже Коле, когда она в семидесятых на День Победы ставила пластинку… А Дашенька еще и задорно подпевала, хотя не было у нее ни голоса, ни слуха, – и она ей, дура, выговаривала с досадой: «Замолчи уж, слушать стыдно – мяучишь, как мартовская кошка!» А сейчас бы слушала и слушала…
Ровный, усталый, густой голос Андрея отчетливо доносился сквозь неплотно закрытую тоненькую дверь с янтарно-стеклянными квадратиками – и Валерия даже не сразу поняла, что сердце ожило
