того, зачем Егунов отправился в Крым, ни где он бывал, ни с кем встречался.
Чуть легче прочитать «Тулу» как производственный роман[85]. В окрестностях Мирандина идет разведка железной руды. В романе обстоятельно описываются разведочные работы, объясняется устройство буровых скважин, звучат термины — шурф, штрек, квершлаг. При появлении Сергея, которого все вокруг принимают за писателя или корреспондента, буровой мастер, подмигивая, уточняет, опускать ли в дудку «с ветерком» (общее место при описании спуска в шахту в производственном романе или очерке). Главный герой здесь — молодой инженер Федор, идеальный советский юноша со значком Осовиахима на груди, друг Сергея. Он строит будущее и пытается повлиять на Сергея: «Сережка, бросьте вашу ерунду, участвуйте в строительстве хоть чуточку». По краям этой картины расположены другие персонажи, сшитые в основном по лекалам советской сатиры: вороватый кооператор, Леокадия — деревенская femme fatale из «бывших», кулак, попадья. Неслучайной выглядит и датировка романа, указывающая на то, что работа над книгой началась сразу после посещения Сергеем Мирандина, — как и положено, роман о производстве пишется по свежим впечатлениям, сразу после ознакомительной поездки.
Однако ожидаемый сюжет о противостоянии Федора и местных крестьян во главе с кулаком Сысоичем, у которого «одних лошадей семнадцать голов», не реализуется — Федор гибнет в результате кулацкого заговора, но только в воображении Сергея. В действительности этот сюжет заменяет другой, почти водевильный, о Леокадии и кооператоре, неверной жене и незадачливом любовнике. Не реализуются и другие возможные сюжеты — о противостоянии двух героев, «советского» и «несоветского»[86], или о перерождении оторванного от жизни интеллигента через вовлечение его в производительный труд[87]. Егунов снимает конфликт и пишет не производственный роман, а роман о том, как его не удалось написать. Вопреки ожиданиям, Мирандино оказывается не ареной классовой борьбы, которую отчаянно ищет, но так и не находит Сергей, а волшебной страной, где без карточек продают чай и где царит всеобщее идиллическое согласие.
Последнее заставляет вспомнить жанровый подзаголовок романа, явно вступающий в противоречие с производственной тематикой, — «Советская пастораль». Этот подзаголовок отсутствовал в издании 1931 года, но был вписан автором в экземпляр, подаренный Волошину[88]. Известно еще по крайней мере два экземпляра с таким же подзаголовком. Один хранился у В. И. Сомсикова и в данный момент считается утерянным, другой восходит к собранию искусствоведа Вс. Н. Петрова и сейчас находится в частном собрании[89]. Одновременно в экземпляре, подписанном Егуновым для Максима Горького, подзаголовок отсутствует[90]. Трудно сказать, почему подзаголовок «советская пастораль» не попал в книгу, — было ли против издательство или, может быть, он был придуман уже после того, как книга ушла в печать, или были какие-то другие причины. Неясно также, объясняется ли чем-то кроме случайности тот факт, что, подписывая экземпляр для Горького, Егунов не стал вписывать подзаголовок. Так или иначе, при чтении романа кажется важным помнить и о подзаголовке, и о его не совсем ясном статусе.
Наконец, еще одним ключом к роману может стать поэтическое творчество Егунова и в первую очередь — поэма «Беспредметная юность», дошедшая до нас в двух редакциях. Второй редакции поэмы предпослано написанное спустя 20 лет короткое предисловие («Осмысление» — так его называет автор). Приведем его целиком:
Лирические состояния, в своей интенсивности доходящие до того, что начинают слышаться голоса, персонифицируются, кристаллизуясь в прозрачные и противоборствующие персонажи, — так происходит брань человека с самим собой.
Внутри себя он, пораженный, вдруг застает нечаянное наличие и тех начал, которые он склонен был бы считать внележащими. Их разрушительное воздействие на потрясенную психику дает обломки чувствований и руины идей, что соответствует и украшенному ложными руинами и нарочно незавершенными статуями парковому пейзажу города-дворца.
Диалогическая форма может ввести в заблуждение относительно драматического характера происходящего, но нечего искать действия в том, что подчеркнуто озаглавлено как «бездействие». Завязка, казнь, развязка — здесь лишь рудименты, отмирающая игрушка, так что принимать драматическое развитие за чистую монету можно лишь по наивности. Зато оно всерьез находится в каком-то контрапункте к ходу психологического конфликта, проекция которого на старомодную плоскость театральности и создает видимость фабулы.
Мучительность переживаний из своеобразной стыдливости прикрыта шутливостью. Балаганная рифмовка, предустановленная, впрочем, словарным составом языка, дешевые каламбуры и, местами, веселенькое стрекотанье ритмов вроде текста старинных опер-буфф, — все это подсказано самой природой языка, а это наводит на мысль, что языковое шутовство есть метод вскрытия и уловления метафизики, таящейся в недрах языка[91].
С известными оговорками эти суждения Егунова, как кажется, могут быть отнесены и к «По ту сторону Тулы». Действительно, укорененное в повседневности пространство романа — автор с любовью описывает чайные этикетки, цитирует популярные песенки, собирает шутки и анекдоты 1920-х годов — одновременно выглядит подчеркнуто условным. Картонные персонажи — Сергей в одном из эпизодов представляет себя игральной картой, «немного потрепанным, с ободранными углами, так как в него часто играли», — как будто играют пьесу. Какие авторские голоса и какая метафизика скрываются за этими ролями, сказать сложнее, но, читая роман, трудно не заметить, как сквозь «советскую пастораль» проступает та «мертвенность бытия», о которой писал Г. А. Морев, называя Егунова автором «удивительно цельной „некрологической" поэтики»[92].
Все вышесказанное, пожалуй, и есть тот минимальный контекст, который, по нашему мнению, необходимо учитывать при чтении романа. Разъяснение конкретных мест приводится в постраничном комментарии. Этот комментарий, очевидно, нельзя назвать полным. Роман Егунова содержит бессчетное количество цитат и отсылок — нет никаких сомнений, что мы смогли обнаружить и объяснить только малую их часть. Не меньше в романе разного рода повествовательных головоломок, разгадать которые удается только после многократного перечитывания; наконец, вся книга в значительной степени построена на мотивных перекличках между разными частями романа, увидеть которые при первом же прочтении трудно. Поэтому одной из наших задач было объяснить такие места, иногда даже прибегая к простому пересказу, и тем самым облегчить чтение, сделав текст более понятным. В какой мере это нам удалось — судить читателю.
Чтобы избежать появления большого числа однострочных комментариев типа «см. там-то», в которых в любом случае было бы сложно ориентироваться, мы постарались по крайней мере основные мотивы комментировать только однажды, приводя в тексте комментария все значимые случаи их появления в романе. То же самое отчасти касается и других комментариев, затрагивающих объяснение сюжетных перипетий, характеристику персонажей, цитирование однотипных текстов и т. д. Цитаты из общеизвестных и легкодоступных текстов (например, А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя) приводятся без ссылок. То же самое касается цитат из романсов, русских народных песен и
