Огни студгородка, влюбленные под ручку, спешат рьяные студенты в летящей листве конца октября, библиотека пылает, все книги и наслажденья, и большой город мира прямо у моих сломанных ног…
И подумать об этом в 1967-м: я даже на самом деле, бывало, вставал на костыли и шел в Харлем поглядеть, что там творится, на 125-ю улицу и окрестности, иногда смотрел, как в окошке хижины со свиными ребрышками вращаются свиные ребрышки, или наблюдал, как на перекрестках беседуют негры; для меня они были экзотическим народом, которого я никогда раньше не знал. Забыл упомянуть раньше: на моей первой неделе в «ХМ» в 1939-м, сцепив за спиной руки, я на самом деле однажды теплым осенним днем и вечером прошагал по всему Харлему, исследуя весь этот новый мир. Почему ко мне никто не прикопался, скажем, продать мне наркотиков или ограбить меня: что они видели? Они видят твидового мальчика из колледжа, изучающего улицу. Такое люди уважают. Должно быть, я по-любому смотрелся до ужаса чудны́м персонажем.
В общем, заходил я в «Логово льва», садился на свой обычный стул перед огнем, официанты (студенты) приносили мне ужин, я ел, смотрел на танцующих (одна красотка, Вики Эванз, меня в особенности интересовала, валлийская девушка), а потом отправлялся на Таймз-сквер глядеть свое кино. Никто никогда меня не доставал. У меня всегда, конечно, имелось с собой всего-то центов шестьдесят, и наверняка это на невинном лице написано.
Теперь у меня к тому ж нашлось время начать писать в комнате большие «Вулфовые» рассказы и дневники, если на них сегодня глянуть, такая тощища, но тогда я считал, что у меня ничего так получается. У меня был друг-негр, тоже студент, приходил и натаскивал меня по химии, это у меня слабое место. По французскому же – одни пятерки. По физике четверка, или тройка с плюсом, или около того. Я ковылял по студгородку, гордый, словно какой-нибудь лыжный чемпион. В твидовом пидже, с костылями, я стал так популярен (к тому ж еще теперь и из-за футбольной репутации), что какой-то парень из Общества Ван Ама на самом деле поднял кампанию за то, чтоб на следующий год меня избрали вице-президентом второкурсников. Одно было точно: мне не светило играть в футбол до второго курса, это 1941-й. Чтоб как-то коротать время той зимой, я немного пописывал о спорте в газеты колледжа, брал интервью у тренеров по легкой атлетике, написал несколько семестровых работ для пацанов из «Хорэса Манна», которые продолжали меня навещать. Ошивался с Майком Хеннесси, как уже говорил, на том перекрестке перед кондитерской лавкой, на углу 115-й и Бродуэя, иногда с Уильямом Ф. Бакли-мл. Ковылял к реке Хадсон и садился на лавочках Риверсайд-драйва, куря сигару и думая о тумане на реках, время от времени катался подземкой в Бруклин повидать Бабулю Ти Ма, Ивонн, Дядю Ника, на Рождество ездил домой – костылей уже не было, нога практически зажила.
Сентиментально напивался портвейном перед рождественской елкой у матери с Джи-Джеем, которого потом пришлось тащить домой под снегом Гершом-авеню. Искал Мэгги Кэссиди в Бальном Зале «Коммодор», нашел, пригласил на танец, снова влюбился. Долгие беседы с Па на рьяной кухне.
Смешная штука жизнь.
Эпизодик для масштаба: в общаге братства «Фи Гамма Дельта», куда я «присягнул», но отказался носить синенькую ермолку, фактически велел им засунуть ее себе куда надо, а вместо этого настоял, чтобы мне дали пивной бочонок, почти пустой, и поднял его на заре над головой и опорожнил от всех опивков… как-то ночью совсем один, в совершенно пустом доме братства на 114-й улице, разве что, может, один-другой парень спит наверху, совершенно неосвещенный дом, я сижу в удобном кресле в холле братства, кручу во всю мощь пластинки Гленна Миллера. Чуть не плачу. Гленн Миллер и Фрэнк Синатра с Томми Дорси – «Та, кого люблю, принадлежит другому» и «Со мною все бывает» или «Чероки» Чарли Барнета. «Эта моя любовь». Помогаю паралитику или спазматику д-ру Филиппу Клэру пройти по студгородку, мы только что решали его кроссворды, что он сочиняет для нью-йоркского «Дневника-Американца», он меня любит, потому что я француз. Ко мне в комнату общаги однажды проливной ночью заходит старина Джо Хэттер в битой шляпе, полностью растворившейся под дождем, взор туманен, и говорит: «Иисус Христос сегодня ночью ссыт на землю». В баре «Уэст-Энд» Бармен Джонни глядит поверх всех голов, уперев здоровенные ручищи в стойку. В библиотечном абонементе изучаю «Из мрака ночи» Яна Валтина, и сегодня по-прежнему хорошая книжка для чтения. Брожу по Библиотеке Лоу, не очень понимая про библиотеки или как-то. Говорил же тебе, жизнь – смешная штука. Девушки в галошах по снегу. Девушки из Барнарда все готовы лопнуть, как спелые вишни в апреле, кому, к черту, по силам изучать французские книжки? На скамейке в Риверсайд-парке ко мне подваливает высокий педик, спрашивает: «Как оно висит?» – а я отвечаю: «За шею, надеюсь». Турк Тадзик, универовский крайний следующего года, плачет у меня в комнате пьяный, рассказывает, как однажды присел на Главной улице в каком-то городке в Пеннси и посрал у всех на виду, ему стыдно. Парни ссут у бара «Уэст-Энд» прямо на тротуар. «Будуарные ящеры», парни, что сидят в холле общаги и ничего не делают, закинув ноги на другие стулья. К доске пришпилены громадные записки, где сообщается, где можно купить себе рубашку, сменить радиоприемник, как доехать до Арканзаса или боле-мене просто убиться вусмерть. Ноге моей лучше, я теперь официант в столовой Джона Джея, то есть я – кофейный официант, с кофейным подносом, уравновешенным на левой руке, брожу везде, любопытственно, господа и дамы кивают мне, я подхожу к ним слева и наливаю деликатного кофе им в чашки; один парень мне говорит: «Знаешь старого перца, которому ты только что кофе налил? Томас Манн». Ноги мои лучше, я прогуливаюсь по Бруклинскому мосту, вспоминая ту ревущую метель в 1936-м, когда мне было четырнадцать лет и Ма привезла меня в Бруклин навестить Бабулю Ти Ма: у меня с собой были мои лоуэллские боты: я сказал, что пойду погуляю через Бруклинский мост и обратно, «Ладно», перехожу я мост в воющем ветре с обжигающей снеговой слякотью мне прямо в красное лицо, естественно, вокруг ни души, только этот мужик идет, ростом где-то футов 6, тело крупное, а голова маленькая, шагает в сторону Бруклина и на меня не глядит, шаг размашистый и задумчивость. Знаешь, кто был тот старый перец?
Томас Вулф.
Переходи к Книге Пятой.
Под конец той весны, примерно когда закончился мой первый курс и второй был на подходе, я выбирался из турникета подземки с Па, посмотрев французское кино на Таймз-сквер, и тут такой Чэд Стоун идет в другую сторону, с кучкой футболистов Коламбии. Чэду суждено было стать капитаном университетской команды Коламбии, потом – врачом, потом умереть в тридцать восемь лет от переутомившегося сердца, красивый здоровяк из Леоминстера, Масс., кстати, и он мне говорит: «Ну, Джек, тебя выбрали вице-президентом второго курса».
«Что? Меня?»
«С перевесом в один голос, крыса, в один голос против МЕНЯ». И это была правда. Отец мой тут же сфотал меня в облезлой будочке на Таймз-сквер, но ему и помститься не могло, что́ произойдет с моим раскуроченным старым добрым вторым курсом, уже стоял май 1941-го, и в мире точно заваривались события. Но эта фигня с вице-президентством второго курса никак не повлияла на моего препода по химии, д-ра Такого-то, кто, пыхтя трубкой, поставил меня в известность, что химию я завалил и подтягиваться по ней мне придется все лето дома в Лоуэлле, а не то я стипендию профукаю.
Штука же с химией была в том, что в первый же день, когда я пришел в класс, или в лабу, той осенью 1940-го, и увидел все эти чертовы пробирки и вонючие трубки, и узрел, как маньяки в фартуках возятся с серой и патокой, я себе сказал: «Фу, ни за что больше не стану ходить на эти занятия». Не знаю почему, но не мог я этого терпеть. Забавно тут то, что в последующие свои годы как более или менее спец по «наркотикам» я про химию точно много чего узнал, и про химические равновесия, потребные для определенных авантюрных возбуждений рассудка. Но нет, кол по химии, я впервые вообще в своей жизни провалил какой-то предмет, и преподаватель не шутил. Я не собирался его умолять. Он мне сказал, где брать необходимые учебники, и пробирки, и Фаустову дребедень, чтоб взять домой на лето.
Дома поэтому лето было чеканутое, где я совершенно отказывался учить свою химию. Мне очень не хватало моего негритянского друга Джои Джеймза, который тянул меня по химии весь год, как я уже сказал.
Тем летом я поехал домой и вместо этого забавлялся плаваньем, пил пиво, делал себе и Елозе громадные сэндвичи с гамбургерами («Старыи особыи Загго» он их называл, потому что там только котлета, зажаренная в большом количестве настоящего сливочного масла, положенная на свежий хлеб с кетчупом), и когда настал конец августа, я по-прежнему ничего особенного не сделал. Но теперь они были готовы дать мне прослушать курс заново, по плану Лу Либбла и других друзей, потому как нам теперь нужно было оставить футбольную команду, да и вообще я, вероятно, не такой тупой, чтобы все не исправить. Странное дело, мне этого не хотелось.
