валютой, их берегли, докуривая до самого фильтра.
Мы не мылись неделями. Грязь засохла коркой на коже, смешалась с потом и салом. Лицо покрывала густая, нечеловеческая усталость. Но в глазах, особенно после удачно отбитой атаки или точного попадания нашей артиллерии, проскальзывала искорка – не радости, нет – скорее, злорадного удовлетворения, что ещё один день прожит не зря, что врагу нанесён урон.
Именно в такие моменты, сидя в окопе и деля с ребятами последний пакетик чая, я ловил себя на мысли, что эти грязные, пропахшие смертью траншеи стали нашим домом. Ненавистным, опасным, но домом. Здесь мы делили последнее, здесь спали, прижавшись друг к другу для тепла. Здесь, преодолевая страх, отражали атаки. Эта окопная жизнь, тяжёлая и беспросветная, закаляла нас, сплачивала в некое подобие семьи, скреплённой грязью, потом и кровью, пролитой вместе.
С провизией было не легче. Привезти горячее питание было невозможно. Сухпайки, что нам передавали, часто были взяты с убитых. Это был невольный, жуткий грабёж, диктуемый инстинктом выживания. После прилётов, если была хоть какая-то передышка, мы, преодолевая внутреннюю дрожь и отвращение, подползали к телам погибших из других подразделений. «Прости, брат, – шептали про себя, отстегивая чужой рюкзак, – тебе уже не надо, а нам ещё воевать». Каждый такой рюкзак тяжело давался нам морально, напоминая о той цене, которую заплатили другие.
Но и эти пайки несли на себе следы войны. Консервные банки бывали пробитыми осколками, и их содержимое, смешанное с ржавчиной и грязью, приходилось выкидывать. Шоколад и галеты часто были раскрошены взрывной волной в труху. Мы аккуратно разворачивали смятые, пропитанные пороховой гарью упаковки, вытряхивали крошки на чистый бинт и делили их, как последнее сокровище.
Однажды в пайке, доставшемся от погибшего, мы нашли заветренный, наполовину съеденный батончик «Сникерс». Его разломили на четыре части, и каждый, зажмурившись, медленно рассасывал свой крошечный, липкий кусочек, пытаясь растянуть это давно забытое удовольствие из прошлой жизни.
А Архангел, тот самый, что ещё недавно трясся от страха в землянке, нашел своё призвание в хозяйственных и инженерных делах. Он не только фильтровал воду и варил еду.
Однажды, во время ночного обхода периметра, он наткнулся на искусно замаскированный вход в небольшой погребок – бывший склад ВСУ. Оттуда он притащил два потрёпанных мешка. Из них на свет божий явились настоящие сокровища: десятки банок тушёнки, «сделанной в Украине» и подписанной забавной для нашего глаза кириллицей «Тушнина», пачки бельгийского кофе в пакетиках, лапша быстрого приготовления и супы-минутки. Это открытие стало для нас настоящим пиршеством.
Но главной его специальностью стало минно-взрывное дело. С наступлением темноты Архангел, как тень, проползал по переднему краю нашего опорника, и его умелые руки выставляли растяжки и минные заграждения на всех вероятных путях подхода противника. Он работал молча, сосредоточенно, и после его ночных вылазок мы все чувствовали себя чуть спокойнее, зная, что наш периметр теперь защищён не только бойцами, но и невидимой смертоносной паутиной.
Разведчики рассказали, что в километре есть ещё один опорник ВСУ, откуда и идут вылазки. Его много раз пытались штурмовать, но безуспешно.
На девятый день Якудза и Архангел, надеясь на опыт первого, решили сделать разведку. Я, вероятно, зря, разрешил. Их засекли, открыли огонь, и вскоре по ним начали работать миномёты. Архангел притащил на себе раненого Якудзу. Осколки пробили ему оба бедра. Он был в шоке, лицо искажено болью и страхом. Мы оказали первую помощь, наложили жгуты, я сделал укол обезболивающего. Крови было много. Эвакуировать сразу не могли – начался обстрел.
Архангел, не раздумывая, вызвался вынести его вместе со Скаутом. Они вернулись через два часа, доложив, что доставили его в пункт сбора раненых. Я был горд за Архангела – из напуганного «салаги» он превратился в надёжного и смелого бойца.
Утром – снова бой. Пулемётные очереди и работа вражеского танка с железной дороги. Я успел засечь его и доложить координаты, но он скрылся.
Через час меня вызвал Джордан с мрачным голосом. В землянке за ним был Джаггер, наш санинструктор, весь в грязи, с трясущимися руками.
– Тихий… – начал Джаггер, голос его срывался. – По нашей землянке… прямое попадание… От танка… 65-й… он был у входа… его… его разорвало пополам. Прямо на моих глазах. Одю контузило, раненый… он убежал. Я… я чудом выжил… дополз до вас.
Для меня это был удар ниже пояса. Первая невосполнимая потеря в моём взводе. И самый жизнелюбивый, самый светлый человек – 65-й, с его литровой кружкой, рассказами о «Мосфильме» и троих детях. Он, который всегда был на позитиве, который делился последним. Теперь его не стало. Я отвернулся, сжав кулаки, чтобы не выдать охватившей меня боли и ярости.
– Пусть земля ему будет пухом, – прошептал я, вытирая внезапно навернувшуюся слезу.
Мы все понимали, что можем погибнуть, но когда это происходит с твоим товарищем, с тем, с кем ты делил хлеб и страх – это ранит по-особенному, оставляя в душе шрам, который не затянется никогда!
Через три дня на ротацию ушёл Архангел, а пришёл Сибирь, который именно теперь, в этих условиях проявил себя особенно ярко. Когда на несколько часов стихал огонь, он моментом превращался в главного «арсенального». Устраиваясь прямо в окопе или в тесной землянке, он собирал у всех автоматы и пулемёты, и под аккомпанемент дальних разрывов и свиста осколков его сильные, привыкшие к тонкой работе пальцы разбирали затворные группы, прочищали стволы шомполами, смазывали механизмы.
– Солдат, чьё оружие чисто – живой солдат! – говорил он своим негромким, уверенным голосом, заставляя даже самых нерадивых отдавать ему свои «стволы».
Он же организовал «мастерскую» по снаряжению магазинов, следя, чтобы каждый патрон был чист и правильно уложен в ленту. Эта его методичная, спокойная работа под вой снарядов действовала на ребят успокаивающе, возвращая крупицу нормальности и контроля над ситуацией.
Сибирь был человеком кристальной честности и прямоты. Он никогда не говорил о других «за глаза», любую проблему или недовольство высказывал человеку прямо в лицо, но делал это без малейшей злобы, как-то по-деловому. Он не терпел интриг, сплетен и шептаний в углу. Его авторитет был так высок, что при нём даже самые отъявленные болтуны предпочитали держать язык за зубами. В его присутствии чувствовалась какая-то особая, суровая справедливость.
Провизию нам по-прежнему носил Казах, весёлый парень, штатный повар роты, превратившийся в такелажника.
Чера спросил, не хочу ли я на отдых. Я отказался, попросил лишь найти мой рюкзак с витаминами, сменными носками и контейнером пряников. Завтра у Сибири предстоял День рождения, хотелось его порадовать.
Казах нашёл рюкзак и передал его. Барс по рации поздравил Сибирь, и все ребята в эфире присоединились к поздравлениям. Сибирь рассказал, как
