прямо напротив моего отеля. Я однажды был в Риме, еще до войны. Сейчас просто не верится.
– Вы до войны много путешествовали?
– Я? Ну что вы, когда мне было путешествовать. Я окончил университет в тридцатом году, сразу женился… И восемь лет работал как проклятый. В Рим меня пригласили на конференцию – сам бы я никогда не выбрался. Кто объездил весь свет, так это старик.
– Да, он рассказывал… Ваша жена тоже сейчас в Берлине?
– Кто, жена? – Он присвистнул совершенно по-мальчишески. – Если я вам скажу, где сейчас эта дура, вы сядете на тротуар. Она уже давно в Лиссабоне! Смылась этим летом. В мае – я еще долечивался – вдруг получаю от нее письмо: приезжай срочно, надо поговорить. Вообще-то, мы расстались еще до войны, но эпизодически общаемся. Хорошо, надо так надо; приезжаю, – и что вы думаете? – она начинает уговаривать меня уехать из Германии. Я, естественно, отказался, так она решила драпануть в единственном числе. Да нет, неплохая, в сущности, женщина, только глупа как амеба…
Свернув за угол замка, по направлению к Георгиевским воротам, они прошли под изящной галереей, переброшенной от замка к церкви на уровне второго этажа. Дорнбергер остановился, закинул голову.
– Это что, курфюрсты этим путем ходили спасать душу? – спросил он. – Я вижу, их светлости не очень-то себя утруждали.
– Особенно удобно зимой, правда? Снег или дождь – все равно, можно не одеваться. Господин Дорнбергер…
– Да?
– Вы сказали – ваша жена уговаривала вас уехать из Германии… У вас действительно была такая возможность?
– Сомневаюсь, – отозвался он, продолжая стоять с запрокинутой головой и оглядывая статуи нижнего яруса. – Не знаю, впрочем, возможно, она могла бы меня вызвать… под каким-нибудь предлогом. Официально они ведь выехали в Испанию на съемки. Смотрите, а вон тот, с посохом, – выразительная фигура, верно?
– Отсюда плохо видно, надо издали – в бинокль. А вы поэтому и отказались, что это было трудно осуществить?
– Нет, я вообще не уехал бы. Ну, пошли! Ага, вот и Георгентор. Отсюда, если не ошибаюсь, можно выйти прямо на Альтмаркт?
– Да, по Шлоссштрассе…
– Видите, город я помню довольно прилично. И мне особенно запомнился именно Альтмаркт. Знаете почему? Я иногда приезжал сюда на лето, к старикам, когда учился в старших классах гимназии; ну, у меня здесь завелись, естественно, местные знакомства – такие же сопляки, нам тогда было лет по четырнадцать-пятнадцать. Так вот, на Альтмаркт мы ходили предаваться разгулу – там на углу Иоганнштрассе было такое кафе, а внизу табачная лавка, я даже помню ее название – «Хасифа», мне оно представлялось очень турецким, можно было вообразить себе роскошную одалиску, возлежащую с кальяном. В этой «Хасифе» нам иногда тайком продавали сигареты, – вообще-то, не полагалось по возрасту. Мы запасались куревом, поднимались на второй этаж в кафе, сидели и дымили, как взрослые…
– По-моему, эта лавка и сейчас там. Рядом с москательной торговлей? Да, я видела, я там часто проезжаю трамваем.
– Неужели осталась? А давайте сходим, – предложил Дорнбергер, схватив ее за руку. – Интересно, знаете, побывать в местах своего детства.
– Лучше в другой раз, хорошо? Не обижайтесь, но… Мне бы не хотелось туда сейчас. Идемте посидим на террасе: хотя вам и рекомендуют ходить, лучше, наверное, делать это с перерывами. Да и я тоже немного устала…
Она вдруг сообразила, что говорить «в другой раз» не следовало – получается, что она рассчитывает на такие прогулки и в дальнейшем, а вот отказать ему в посещении Альтмаркта – это, напротив, могло обидеть, но тут уж она ничего не могла с собой поделать. Он, однако, если и обиделся, то ничем этого не проявил. Они обогнули церковь, направились к лестнице; Людмила предложила считать ступени, загадав про себя, что хорошо бы получился чет. Поднявшись наверх, она вопросительно глянула на Дорнбергера.
– Сорок две, – сказал он.
– Странно, у меня получилось сорок одна. Вы загадали?
– Да, на нечет.
– Странно, – повторила она. – Я загадала на чет и насчитала нечет, а вы наоборот. Какие-то мы оба невезучие. Красивая лестница, правда?
– Красивая, – согласился Дорнбергер, переводя взгляд с одной бронзовой группы на другую. – Только этих аллегорий я не понимаю.
– Чего же тут не понимать? Это четыре времени суток: здесь «Утро» и «День» – пробуждение, труд, поэтому у него заступ, – а вон там внизу «Вечер» и «Ночь». Вон, сидит и спит, видите? А вообще, эту лестницу приказал построить русский губернатор Дрездена. До него сюда публику не пускали, это было – как сказать? – частное владение.
– Русский губернатор Дрездена, – повторил он, смакуя слова. – Что ж, сейчас это уже звучит не так фантастично, как год назад. Сядем, вы хотели отдохнуть…
На террасе тоже было немноголюдно, они нашли свободную скамью. Слепящей солнечной рябью сверкала Эльба, желтые игрушечные трамваи бежали по Мариенбрюкке, справа уходил под средний пролет моста Каролы маленький белый пароход со сложенной назад трубой.
– Вы, наверное, проголодались? – спросил Дорнбергер.
Людмила молча мотнула головой, не отрывая глаз от реки.
– Позже пойдем куда-нибудь пообедаем, у меня есть талоны.
– Нет, – сказала она, – пойти мы никуда не можем, у меня карточек нет. И вообще, зачем рисковать? Если меня поймают без знака «ост», у вас тоже могут быть неприятности.
– Простите, не понял, – сказал он озадаченно. – Какой риск, какие неприятности? И о каком знаке вы говорите?
Людмила посмотрела на него, усмехнулась и раскрыла сумочку.
– Вот о таком. – Пошарив внутри, она вынула и показала ему прямоугольный, размером в ладонь, ярко-синий лоскут с широкой белой каймой и белыми крупными буквами «OST» посредине. – Господин капитан никогда этого не видел?
– Ах вот что… Нет, почему же, я видел, разумеется, но… Мне казалось, я думал, что это носят в лагерях, – честно говоря, не очень интересовался…
– Нет, это носят не только в лагерях. Это должны носить все абсолютно, и я в том числе, и если меня застанут без этой штуки на улице, могут отправить в настоящий лагерь – уже не трудовой, а то, что у вас называют «кацет».
– За то, что вы выйдете на улицу без этой штуки? – спросил он недоверчиво.
– Да, нас специально предупреждали. Другое дело, что следят за этим не очень строго… И если хозяева не настаивают, большинство наших девушек, занятых в домашнем хозяйстве, нарушают правило. Но это опасно. Я всегда ношу эту штуку с собой – и иголку с ниткой тоже; если вдруг что-нибудь случится – какая-нибудь облава, проверка, – я всегда могу забежать хотя бы в туалет и быстро пришить. Иначе…
– Черт побери, – сказал он растерянно. – Я не знал, Люси… честное слово, понятия не имел! Ну хорошо, а… если это носить – что практически…
– Практически это значит, что сегодня меня
