– у выхода. Просил только не опоздать, у него в это время поезд…
Еще бы она опоздала! Уже в половине четвертого Людмила пришла на вокзал; второй перрон оказался пустым, прождать на месте целых полчаса казалось невыносимым, она снова спустилась вниз, вышла на Кённерицштрассе. Когда снова посмотрела на часы, прошло лишь пять минут. Было уже совсем по-зимнему холодно, северо-западный ветер хлестал в лицо ледяной изморосью – то ли тающим снегом, то ли замерзающим на лету дождем. Людмила пошла к Веттинерплац, так, по крайней мере, ветер дул в спину, опять посмотрела на часы, обошла вокруг Якобикирхе – мрачноватого псевдороманского сооружения с тяжелыми арками и громоздким коническим навершием колокольни, напоминающим «шатры» русских церквей шестнадцатого века. Когда она вернулась на вокзал, у второго перрона уже стоял поезд, было шумно и многолюдно, Дорнбергера она увидела сразу. На секунду ей даже стало нехорошо, так заколотилось сердце. Он тоже увидел ее и радостно улыбнулся – такой же открытой обезоруживающей улыбкой, как в тот день, на мостике у входа в Цвингер.
– Добрый день, – сказала она негромко. – Я рада вас видеть… Эрих. Почему вы не писали, мы все так беспокоились…
– Беспокоились? – переспросил он, не выпуская ее руки. – По какому поводу, Люси?
– Но ведь был налет…
– А, налет! – Он улыбнулся еще шире, словно ему напомнили о чем-то радостном. – Ерунда, я в ту ночь был в Цоссене. Да и вообще, если беспокоиться из-за каждого налета… Я тоже рад вас видеть – к сожалению, сегодня только транзитом, – он кивнул в сторону поезда, – а то можно было бы побыть вместе. Погода, правда, не для прогулок… Вам холодно?
– Нет, нет, – заверила она, хотя у нее уже зуб на зуб не попадал – не столько, впрочем, от холода, сколько от волнения. Почему он ничего не говорит о своей новости? – Профессор сказал мне, что у вас есть для меня…
– Некоторые сведения, так точно. По телефону я не стал… Отойдем в сторону, хорошо? Дело вот в чем, Люси: я нашел способ переслать ваше письмо. Этот офицер заехал туда, но найти вашу подругу ему не удалось. Хорошо, что он не стал сразу наводить справки через полицию; пошел по адресу, дом оказался занятым под какое-то военное учреждение, а на вопрос относительно прежних жильцов ему сказали, что их то ли забрало гестапо, то ли…
– Гестапо? – едва слышно переспросила Людмила, не веря своим ушам. – Вы говорите, ее забрало гестапо?
– Они точно не знали, понимаете? Тогда он решил осторожно выяснить через служащих гражданской администрации, у него там нашелся один знакомый. Словом, ему сказали, что ваша подруга работала в тамошнем комиссариате. А в начале июля – там в это время партизанами был убит областной комиссар, – в начале июля она была арестована, но тут же исчезла. Вероятнее всего, бежала.
– Нет, я… я не могу поверить! Чтобы она – работала в комиссариате? И потом – как это, исчезла?
– Бежала, вероятно, – повторил Эрих. – А работать могла и по заданию группы Сопротивления. Иначе почему гестапо ею заинтересовалось? И почему арест совпал с убийством комиссара?
– Боже мой, но… Эрих, вы совершенно уверены, что ваш друг ничего не перепутал?
– Венцель чрезвычайно пунктуальный человек. Он, кстати, предвидел такой вопрос. Чтобы у вас не оставалось сомнений, он сфотографировал дом. Вот, посмотрите…
Расстегнув плащ, он достал из нагрудного кармана конверт и подал Людмиле. Конверт, уже заметно потертый, был тот самый, в который она вложила тогда письмо Тане. Письмо находилось внутри, а с ним и фотография – небольшая, квадратная, ярко и резко напечатанная. Да, знакомый Эриха действительно оказался пунктуальным человеком.
Она не сразу услышала вопрос, не сразу его поняла, потом кивнула, не отрывая глаз от прекрасно сделанного снимка.
– Да, – сказала она непослушными губами, – это наш дом…
На снимке он выглядел каким-то не таким, как помнился. Может быть, потому, что исчез забор и кустов вокруг казалось меньше, наверное, их тоже поломали, а оставшиеся были совсем голыми, – конечно, это ведь снято недавно, уже осенью. И такой маленький… Боже мой, но Таня…
– Люси, – сказал Эрих, положив руки ей на плечи. – Не надо так, ведь еще ничего не известно. Венцель не мог расспрашивать слишком подробно и настойчиво, но, если бы она была в гестапо, ему бы сказали. Я уверен, ваша подруга бежала и сейчас находится в безопасности. Через месяц там будут русские, мы оставляем все Западное Приднепровье… Будьте же благоразумны, во время войны люди получают и более тяжелые известия о своих близких…
Продолжая говорить, он слегка тряхнул ее за плечи, как это делают, желая подбодрить, а потом привлек к себе – и она качнулась к нему как-то безвольно, без мыслей, повинуясь внезапно овладевшему ею порыву – отдаться под защиту, ощутить наконец что-то надежное, способное уцелеть и спасти в этом продолжающем распадаться безумном мире, – и уже испытывая блаженное, никогда ранее не испытанное ощущение покоя и укрытости, исходящее от его рук, которые продолжали держать ее плечи крепко и бережно.
Это не продлилось и секунды. Уже почти коснувшись щекой серо-зеленого офицерского плаща, мокрого и лакированно-блестящего, и ощутив химический запах какой-то искусственной кожи или резины, она вдруг опомнилась и отступила на шаг, схватившись за его рукав, словно боясь потерять равновесие.
– Простите, – пробормотала она, – я совсем…
– Да, да, успокойтесь. – Он еще раз сжал ее плечо тем же товарищеским жестом и убрал руки. – Сожалею, что пока не смог порадовать вас доброй вестью, но…
– Все равно огромное вам спасибо… Эрих. Я понимаю, что это было непросто сделать. Спасибо. Но расскажите о себе хоть немного, если есть время. Вы сейчас в Берлин?
– Нет, сегодня я в другую сторону – в Хемниц и дальше. О себе мне рассказывать нечего – служба есть служба, в Берлине мерзко и становится хуже с каждым днем.
– Последний налет был очень сильный?
– Я в ту ночь в Берлине не был – накануне меня послали в Цоссен, заработался допоздна и решил там ночевать. Но, судя по данным ПВО, налет был средний. Четыреста самолетов, десять сбили в заградительной зоне. Однако не будем говорить о войне! Люси, я часто вспоминаю нашу прогулку по городу. Необычное какое-то впечатление оставил у меня тот день. И знаете, о чем я хотел вас попросить? Мне было бы приятно иметь вашу фотографию. У вас найдется одна для меня?
– Откуда же… – Людмила пожала плечами. – Только на удостоверении личности, ее нельзя, и потом… это фотография отвратительная, нас снимали в лагере… Вообще, я хочу сказать – наверное, это все не надо.
– Чего не надо, Люси?
– Ну, вот… фотография, и
