признавать, что злится именно по этому поводу.
— А когда прабабушка встретила тетушку Сэби?
— Маме в тот год было девятнадцать. Она была беременна мной, когда тетушке и дядюшке Сэби пришлось перебраться в Кэсон.
Японские ростовщики отняли почти всю землю у их семьи. В доме было три сына, и в этой ситуации младшему из них, дядюшке Сэби, не оставалось больше места, чтобы заниматься земледелием вместе с родными.
Впервые увидев прибывшего в Кэсон дядюшку Сэби, прабабушка испугалась. Он исхудал до неузнаваемости и дрожал от холода. Маленькая, словно воробушек, его супруга выглядела и того хуже. Ее веки были темными, на потрескавшихся губах запеклась кровь, а в уголках рта виднелись белые пузырьки. Прабабушка заметила, что тетушка Сэби вздрагивает и пугается от каждого резкого слова, как будто ее сейчас кто-то ударит.
В этот момент прабабушка почувствовала, как закипает от гнева. То, что у дядюшки Сэби, у которого она была в вечном долгу, отняли землю и вынудили его против воли отправиться в Кэсон, вызвало у нее не грусть, а настоящую ярость. На его лице отпечатались следы бедности и голода, а одежда была слишком тонкой для местной холодной зимы. Прабабушка пошла на кухню и принесла измученным гостям вареного батата. Дядюшка Сэби из вежливости просто убрал его в карман, но тетушка Сэби опустилась на каменные ступеньки и начала жадно есть. Как же много ей приходилось работать, если ее маленькие ручки, судорожно сжимающие батат, выглядели совсем как старушечьи? Лицо тетушки Сэби тогда будто не выражало никаких эмоций и чувств.
Супруги нашли себе комнату в пяти минутах ходьбы от дома, где снимали жилье прабабушка с прадедом. Тетушка Сэби после долгого голода и сильного напряжения, которое не покидало ее всю дорогу в поезде, на несколько дней слегла с болезнью. Когда дядюшка Сэби отправился обходить округу в поисках работы, прабабушка сварила кашу и пошла к его жене. Она сложила съестные припасы в шкаф, а потом, хорошенько остудив кашу, добавила кимчи и накормила ею тетушку Сэби.
— Вкусно, — с улыбкой прошептала тетушка Сэби.
Прабабушка чуть не расплакалась. С одной стороны, у нее болело сердце за эту щуплую восемнадцатилетнюю девушку, на долю которой выпало столько трудностей, но, с другой, она уже предчувствовала, как вскоре эта улыбка сменится холодным выражением лица, отвергающим ее. Ждать того момента, когда тебя отвергнут, — очень грустное и неприятное дело. Лучше первой взять инициативу в свои руки.
— А вы знаете?
— Что?
— Что мой батюшка мясником был.
Тетушка Сэби растерянно хлопала глазами. По ее лицу было видно, что она не понимает, о чем идет речь.
— А… Я слышала, что вы настрадались, когда ваш батюшка скончался и вам пришлось самой зарабатывать на пропитание, да еще заботиться о матушке, — сказала тетушка Сэби. Лицо ее излучало простодушие, в уголках губ оставались следы от бульона с кимчи. — Тяжко вам пришлось, тяжко.
Не зная, что на это ответить, прабабушка просто сидела молча, до боли закусив губу и сдерживая слезы.
— Очень вкусно, — снова повторила тетушка Сэби.
Впервые кто-то сказал прабабушке, что ее стряпня вкусная. Ей было тяжело долго смотреть на это по-детски простодушное личико, но Сэби уже навсегда поселилась в ее сердце. От этого ей казалось, что из груди вот-вот рекой польются и радость, и печаль, и жалость. Она не хотела идти по жизни с новой раной в сердце.
Прабабушка еще даже почти не знала тетушку Сэби, но уже страшно боялась потерять ее. Казалось, она не сможет дышать, если когда-нибудь тетушка Сэби отвернется от нее, если она не сможет больше увидеть это озаренное радостью личико, если тетушка Сэби разочаруется в ней и посмотрит на нее с презрением и безразличием.
«Все люди одинаковы, — прозвучал у нее в душе голос матушки, — не надо на них надеяться».
«Матушка, я не надеюсь на людей, — подумала прабабушка. — Я надеюсь на нее, на мою Сэби».
С некоторых пор прабабушка стала про себя вести беседы с матушкой. Оставаясь дома одна, она даже иногда разговаривала с ней вслух. В то время ей было настолько одиноко, что хотелось пообщаться с кем-нибудь хотя бы так.
«Эта твоя Сэби. Чем она отличается от других? Я переживаю, что тебе опять будет больно. Не верь сладким словам, ни за что не верь», — предупреждала матушка.
«Это не из-за слов, матушка. Просто Сэби — другая», — отвечала прабабушка.
Дядюшка Сэби устроился работать на фабрику по окрашиванию военной формы. Его порекомендовал туда дядя прадеда. Работа была тяжелой, но благодаря ей он мог прокормить двоих. Говорили, что подобное место невозможно получить без связей. В тот год случилось сильное наводнение, и все, кто работал на земле, повалили в поисках работы в Кэсон. На полях народ умирал от голода, но спрос на тток[12] среди зажиточных людей был необычайно высок. На мельнице не хватало рук, и прабабушка тоже стала работать там вместе с мужем.
— А для меня там не найдется местечка? — как-то спросила у нее тетушка Сэби. — Я могу все что угодно делать. Руки у меня крепкие, могу и тток лепить.
— Тебе надо много есть и набрать хоть немного веса, Сэби, — сказала прабабушка.
В ее глазах тетушка Сэби выглядела слишком худой и слабой. Она была маленькой, как птичка, а ее руки, скрещенные на груди, походили на веточки дерева. К тому же она постоянно спотыкалась, даже если на земле перед ней не было ни единого камешка, и клевала носом сразу после еды.
— У тебя же совсем силенок нет, и как ты только в поле работала!
— Я хоть и выгляжу так, а перцы шустро собираю и грядки быстро полю. И вообще я все споро делаю.
— Ну-ну, и привирать умеешь.
— Нет, Самчхон, я серьезно. Просто мы целый год голодали — вот от меня и остались одни кости. Силы будто покинули меня… Раньше я такой не была.
Прабабушка хотела было что-то ответить, но горло сдавило, и слова не выходили наружу.
— Но мы же недолго страдали. Вот приехали сюда и теперь хорошо питаемся.
— Сэби!
— Что?
— Впредь я не позволю тебе голодать. Тебе больше никогда не придется голодать. Я замолвлю за тебя словечко на мельнице, а ты пока за своим здоровьем лучше следи.
— Не переживай, — успокоила ее тетушка Сэби и рассмеялась.
Бабушка перевела дыхание и залпом допила остатки цитрусового чая.
— Мне же сон тут приснился. Видимо, потому, что я тебе все это рассказывала.
Заламывая руки, бабушка продолжила:
— Лежу я, значит, в своей
