сказала, ими надо кормить мою куницу.
Келли залилась краской.
– Она еще жива?
– Да.
– И ты по-прежнему держишь ее в ящике для яблок?
– Ага.
Келли наклонила голову.
– Утиными яйцами, значит?
– Так она сказала.
– Утки живут у реки.
– Я знаю. Но яиц найти не могу. Думал, может, ты знаешь, как их найти.
Она оглянулась на воду, покачала головой.
– Я про уток ничего не знаю, ровно ноль. Брат знает. Иногда он приносит маме яйца. Надо у него спросить. – Келли снова посмотрела на Неда. – Чего ты его не спросишь?
Нед потоптался на месте.
– О кунице больше никому не известно. Я хочу, чтобы так и было.
– Оставишь ее себе? – Румянец вернулся.
– Нет, – сказал он, но засомневался. – Не знаю.
* * *
Джека Скворца он обнаружил на причале. Грузило громко булькало, плюхаясь в воду, и распугивало всех плоскоголовых рыб, которые могли бы польститься на кусочек анчоуса, насаженного на крючок. Завидев Неда, Скворец обрадовался. Обрадовался возможности поговорить, заняться чем-нибудь кроме безуспешной рыбалки. Когда Нед спросил его про уток, Скворец тут же смотал удочку и повел Неда вдоль берега, поскальзываясь на камнях, вылизанных волной.
– Тебе надо научиться думать как утка. Действовать по-утиному. Прощай, старый Нед. Где бы могла утка спрятать свои яйца от водяных крыс и сумчатых куниц? В тростнике, приятель. Под кустами. В укромных уголках, расщелинах, в листве. Везде, где есть укрытие и тень. Меня двоюродный брат научил. Он их на рынке продает. Кря, кря, не раздавить бы тебя. Видишь? Вот тут.
Он засунул руку под корень дерева и вынул бело-голубое яйцо, испачканное землей. Скворец поднес его к глазам Неда.
– Мозг водоплавающей птицы – любопытная штука.
За остаток дня они нашли еще четыре яйца, все в разных местах. Нед не видел в том, где оказались запрятаны яйца, никакой стройной системы (в скошенной траве, под грудой камней, в сухом папоротнике), но у Скворца имелся особый нюх, он видел закономерность, недоступную Неду. Кажется, он думал, что Нед собирает добычу для Мэгги, и без конца говорил про утиные яйца «в мешочек», про яичницу, заварной крем, булочки и открытые пироги на утиных яйцах. Нед только кивал. Мысль о том, что он обманывает друга, вызывала у него беспокойство, но он не возражал.
Когда солнце спряталось за горизонт, Нед поблагодарил Скворца и понес добычу в сарай. Куница пока не поднималась, но зрение ее было острым, и при виде Неда она раскрыла пасть в широком зевке, а потом щелкнула зубами в надежде ухватить его за руку. Нед бросил яйцо на подстилку из соломы. Куница обнюхала его. Усики задергались. Она схватила яйцо передними лапами, подняла к мордочке и одним движением челюстей расколола его. Она сунула в трещину носик и начала энергично лакать содержимое. Когда с первым яйцом было покончено, Нед бросил в ящик остальные три яйца, с которыми зверек расправился еще быстрее. Пока куница ела, раненая лапа не двигалась, казалась задеревеневшей. К мордочке пристали тонкие скорлупки. Желток запачкал розовый нос.
* * *
Кроликов в лесу развелось видимо-невидимо. Скоро Неду уже недоставало крюков, чтобы сушить шкурки. Лето пылало, не думая заканчиваться. Дни Неда полнились кровью и солнечным светом.
В это время года жара могла сгубить шкурку всего за несколько часов. Он больше не мог ждать, когда отец Скворца отвезет его в Биконсфилд, поэтому начал возить шкурки в город на велосипеде, укладывая их в мешок. Старый Синглайн теперь ждал его появления; придирки стали простой формальностью; деньги копились в пыли под кроватью. Вся жизнь Неда была тщательно распланирована: подняться ранним утром, доехать на велосипеде до ветеринарши, проверить капканы, сделать несколько выстрелов, освежевать добычу, доехать до дома, поработать в саду, проверить яблоки, съездить в город, вернуться домой, поискать утиные яйца, покормить куницу, чем-то помочь Мэгги в доме и на дворе. В конце дня глаза у него были красные, все тело болело. Ему нравились такие дни. Нравилось, как они его опустошали.
Вечером каждого дня выжатый как лимон Нед старался сохранить свои секреты, не сказать ненароком Мэгги или отцу о существовании сумчатой куницы, не проговориться о ревностном желании обладать собственной лодкой. Но даже при такой усталости хранить все это в тайне было нетрудно. Мэгги оставалась молчаливой и отстраненной, она ни о чем его не расспрашивала. Отца же он видел все реже. Старика не было в саду, когда Нед возвращался от ветеринарши, возле сарая или в доме его тоже было не застать. Иной раз Нед замечал его у дальнего пастбища, возле реки, но чаще всего он понятия не имел, куда ходит отец. И не пытался разузнать. Он считал, что старик до сих пор расстроен из-за случая с кобылой, и старался лишний раз не попадаться ему на глаза. Обычно они виделись только за ужином. И Нед просто молча съедал свою порцию картошки.
Иногда Скворец присоединялся к поискам утиных яиц, и Нед стал замечать, какие именно тайники высматривает его друг. Это были скрытые листвой ямки и затененные овражки, как раз такие места хорошо подходили для утиных тайников. Покрытые землей яйца попадались теперь и самому Неду. Когда поиски были безуспешными, друзья шли купаться. Порой в Лимберлост забредала Келли, одна, без брата. Однажды Нед увидел, как она зашла в сарай и убрала крышку, чтобы посмотреть на куницу. Он хотел прогнать ее и запретить приближаться к ящику, но понял, что не может этого сделать.
Куница поправлялась. Она уже передвигалась по ящику хромая, и забинтованная лапа больше не казалась одеревеневшей. К ней возвращался аппетит, она с удовольствием ела и яйца, и крольчатину и не выглядела больной, когда Нед менял солому и чистил ящик. Розовые десны, белые чистые зубы. Но самыми поразительными были изменения ее окраса, который после ранения потускнел. Теперь ее шерстка становилась такой же, как до попадания в капкан, – то ли благодаря естественному восстановлению, то ли куница отныне тщательнее соблюдала чистоту. Упругая шерсть выровнялась волосок к волоску на теле зверька, от мордочки до кончиков когтей. Яркие белые пятна горели на шерстке цвета дубовой древесины.
10
К северо-западу от устья реки под водой пряталась зазубренная скала. Она была довольно приметной, про нее все всё знали и понимали. Тем не менее суда снова и снова напарывались на ее зубья.
Кораблекрушения стали случаться здесь с тех самых пор, как колониальные суда начали робко заходить из океана в русло реки, то есть за сто двадцать пять лет до рождения
