ноут. С этого вечера она будет жить у Валери, пока. Пока – что? Не знаю. Она больше не вернется в нашу квартиру.
Сегодня она постучала в мою дверь. Я не хотела с ней говорить. Как только приближается Карина, мне хочется плеваться и кусаться.
Но она стучала настойчиво, потом приоткрыла дверь. И стала с порога объяснять мне то, что я и так уже знаю. Не забыть про Матильдины прививки, холодильник полон твоей любимой еды, тебе как будто лучше, вы много писали друг другу в последние недели, вы кое-что уладили между собой.
– Может быть, я могу попросить твоего отца, чтобы он нанял помощницу по хозяйству, как ты думаешь?
Я пожала плечами. Молчать. Не вступать с ней в разговоры.
– Вам будет гораздо лучше без меня, – добавила она.
Это правда, сказать тут нечего. Она шагнула ко мне. Я жестом остановила ее.
– Я хочу всего лишь вернуть себе свою жизнь, Лоранс. Свою жизнь, и больше ничего. Армия украла у меня жизнь. Я рожала детей, потому что Натан их хотел, он обожает детей… он думал, ваше присутствие излечит его от старых демонов, удержит здесь. Но не вышло.
На этот раз меня прорвало.
– Оставь папу в покое! У него есть свои причины, они касаются только его!
– Я искренне думала, что буду любить своих детей. И я вас правда любила. А потом… Не знаю, что со мной случилось. Я этого не хотела, понимаешь?
– Уйди.
– Попозже, когда я снова стану сильной, я позабочусь о Матильде, получу над ней раздельную опеку, и над Люкой тоже, если он захочет. С тобой, я знаю, это невозможно.
– Я не позволю тебе забрать мелких. Ты знаешь почему.
Ее голос был лишь шепотом, когда она ответила:
– Не будь такой злой. Я потеряла контроль только один раз.
– Одного раза достаточно!
– Я тоже, Лоранс, могу измениться.
– Я тебе не верю.
Она попятилась. Она была очень бледна и смахивала на скелет. Уродина.
– Тогда последнее. Спасибо, что позаботилась о малышах. Ты редкий человек, дочка.
И она закрыла дверь.
После школы я пошел бегать со Зверюгой на детскую площадку, как обычно. Мы бегали до потери дыхания, потом вернулись назад. Зверюга спокойно шел рядом, и тут я увидел ее. Она шла навстречу и вдруг застыла. Ох, нет! Старая ведьма!
Я был спокоен. Слегка потянул за поводок. «Сидеть. Хороший пес».
– Не бойтесь, мадам. Не двигайтесь.
Я максимально натянул поводок Зверюги и очень медленно подвел его к ней.
– Дайте моей собаке вас обнюхать. Не двигайтесь и не смотрите на нее. Она не опасна, клянусь вам.
– Она без намордника, – пробормотала старуха, глядя испуганно.
– Он ей больше не нужен, инструктор так сказал.
Зверюга долго нюхал ее руку. Он был спокоен и послушен, теперь я умею распознавать его настроение.
– Он так знакомится, – объяснил я старухе. – У собак двести двадцать миллионов обонятельных рецепторов, а у нас, людей, не больше пяти… Если вы больше не боитесь, теперь можете даже его погладить.
Она не захотела. Ушла своей дорогой. Ну и черт с ней. Зверюга – лучший на свете пес.
Сегодня ночью, последней ночью перед твоим возвращением, я снова рылась в большом шкафу в гостиной. Я отыскала конверт, в котором лежат фотографии и письмо из Боснии. Взяла сложенное вчетверо письмо и прочла его залпом.
Карина, дорогая, мне так не терпится вернуться к тебе. Ты, наверное, так красива беременная. Ты сказала по телефону, что ждешь девочку, что она уже шевелится у тебя в животе и ты никогда не думала, что будешь так любить этого еще не родившегося ребенка. Ты хочешь назвать ее Лоранс.
Я люблю вас обеих больше всего на свете. И я вернусь вовремя к рождению нашего первенца. Ты будешь замечательной матерью.
Я целую тебя и маленькую Лоранс, которой тепло в ее гнездышке.
Натан
Под конец мои слезы капали на слова. Как такое возможно? У меня была мать, которая меня любила, а я этого совсем не помню.
Вот мы и вернулись к исходной точке, Натан, в большом зале на военной базе, ждем самолета, который привезет тебя. Самолет, конечно же, опаздывает. Почему самолеты вооруженных сил всегда опаздывают? Маленькие дети уснули на походных кроватях, а взрослые ждут на ногах, час за часом.
Завтра после школы я встречаюсь с Джейми в студенческом кафе. Положу ли я голову ему на плечо, чтобы отдохнуть на нем? Не знаю. Однако мне хочется, чтобы он взял меня за руку и увел далеко отсюда. Хочется его поцелуев. Но я не хочу заниматься с ним любовью. Не сейчас, не сразу. Я надеюсь, он никогда не станет солдатом. Он обещает, что нет. Но кто знает, что на самом деле происходит в голове семнадцатилетнего парня? Я не хочу возлюбленного-солдата. Не хочу отца-солдата для моих детей.
Гул возникает в конце зала, у большой двери. Он нарастает и докатывается до нас. Они идут! Идут! Большая дверь приоткрывается. Один за другим вы входите внутрь, солдаты, мужчины и женщины. Бросается семья, другая, крики, плач, толкотня. Люка кричит:
– Это он! Это папа!
Мы бежим, твой сын кидается тебе на шею, а мы окружаем тебя, нас больше не растащить, мы как одно большое тело, диковинное животное с четырьмя головами и шестнадцатью ногами разной длины. Матильда прячется, уткнувшись мне в шею, она совсем оробела. Мы плачем, смеемся, буря эмоций захлестывает нас.
Это так странно. Это какое-то безумие. Как будто время, все это время, такое долгое, такое пустое, время, когда я ненавидела тебя, любила и снова ненавидела, разом исчезло. Смерть отступает. И кошмары. Мой узел ослаб, змейка рассосалась, воздух большими глотками входит в легкие.
Натан, наш отец, наш оплот, вернулся.
Будущее
Прошел год с твоего возвращения. Там и сям на нашей планете заканчиваются войны. Другие начинаются. Иные длятся десятилетиями. Еще и сегодня там, где ты был, юный камикадзе взорвал свой пояс смертника. Война остается загадкой.
Пусть мы хотим мира, все равно всегда будут вспыхивать войны. Так уж мы устроены. Мы, люди, полны противоречий. Ты, Натан, хочешь защищать слабых, но ты убивал других людей. Карина, ненавидящая армию, эту машину для убийства, сама подвергла опасности жизнь своей маленькой дочери. А я,
