слишком яркий. Своим единственным драконьим глазом Рене пристально смотрит на военный грузовичок. Смотрит, как
Schwestern выгружают из него плетеные корзины. Одна из сестер вытаскивает из корзины младенца. Откуда их везут? Откуда они берутся? Где их матери? Их везут с войны, а матери, может, умерли. Там есть и несколько детей постарше, лет двух или трех. Почти все они плачут. У машины суетятся не только
Schwestern, но и служанки, и кухарки, несут детей в дом.
С утра ее переселили в новую комнату, и пока она здесь одна. Обычная комната, похожая на ту, где она жила до своего побега, с таким же видом на парк. И завтракала она вместе с другими в общей комнате, хотя есть ей не хотелось. Она не чувствует голода с тех пор, как пыталась уйти отсюда. Металлический привкус во рту усилился. Покидая изолятор, Рене поняла, что больше никогда не сбежит, уйти из «Хохланда» означает умереть. Но если война войдет сюда, ей придется уйти. И умереть. Она остается здесь только из-за ребенка. Захватчик и снаружи, и внутри, она захвачена изнутри.
Она открывает окно пошире, но этого недостаточно. Ей трудно дышать. Ребенок занимает место ее легких, и как бы она ни старалась, ей не хватает воздуха, он застревает в горле, почти не спускаясь в грудь. Дышать нечем. Она ложится на спину. Ее дыханию теперь в ней тесно, она дышит часто и неглубоко. А тошнит ее, потому что ребенок давит на желудок. Она поворачивается на бок. Встает, бросается к раковине. Ее рвет.
Хельга
– Да, пока поместите их в Kindergarten[24], bitte.
У Хельги дрожат руки. Под глазами круги. Беспокойная, измученная, она растерянно улыбается прежней улыбкой, словно приросшей к губам. Сестры берут детей сразу по двое, по одному на каждую руку, и уносят. Kindergarten вообще-то предназначен для детей старше двух лет, но в комнате для новорожденных места совсем не осталось. А в вестибюле еще двадцать корзин.
Сегодня утром прибавились двадцать два младенца. А ведь еще не всех тех, кого привезли в ноябре – если точно, 15 ноября, это был ее первый день в должности старшей сестры, – окончательно разместили. Их тогда было тридцать восемь, с ними три матери и пять медсестер, они приехали из западных домов Лебенсборна. Четыре недели добирались в специально зафрахтованном поезде. Четыре недели. Через всю Германию. Две по дороге родили. Сестра Паула, которая была с ними, говорит, что они ни в чем не нуждались. Обильные припасы, разнообразная еда, пришлось даже выбрасывать хорошие продукты, которые не успели съесть вовремя. Но несколько раз поезд брали штурмом оголодавшие люди: немецкий народ страдает. Эсэсовцам, сопровождавшим поезд, пришлось отбивать нападения, они стреляли в воздух и все же ранили одного старика, который пытался пробиться.
Но откуда взялись эти двадцать два? Двух последних она сама несет в Kindergarten, укладывает каждого в кроватку с решеткой, уже занятую другим ребенком. Идет к кабинету доктора. Тихонько стучится.
– Herein, войдите.
– Guten Morgen, доктор.
– Что скажете, сестра Хельга?
– Доктор, новые дети… Есть ли у нас полные досье? Записи сделаны наскоро, дата рождения, болезни, рост, вес. Имена немецкие, но я не вижу имен родителей.
– Не тревожьтесь, сестра Хельга, все бумаги в нашей канцелярии. Это сироты, их будут предлагать на усыновление.
– Доктор… – Она хочет что-то сказать, но осекается.
– Покажите мне ваши руки.
Она протягивает правую руку, которая начинает дрожать еще сильнее, почти трясется. Он всматривается в ее лицо.
– Вы достаточно едите?
– Ja sicher, доктор, но я мало сплю. И потом, я пью слишком много кофе. Доктор, у нас здесь теперь пятьдесят восемь женщин, детей надо еще пересчитать, но вместе с самыми старшими их около ста пятидесяти.
– Хотя мы способны принять самое большее пятьдесят и сто, да, сестра Хельга, я знаю, но нам пришлось покинуть несколько наших Heime. Будем надеяться, что вскоре настанет время, когда мы сможем туда вернуться. – И прибавляет, понизив голос: – Немецкие войска отступают.
– Как мы справимся, герр доктор?
На лбу юной женщины появляются легкие складки, на лицо набегает тень детского страха.
– Наш родильный дом был первым, и, что бы ни случилось, он выдержит. Здесь, в центре Баварии, мы выстоим, продержимся до конца времен, никто не сможет нас отсюда выгнать, и здесь восстановится наш германский народ. Эти besten Blutes дети – драгоценность, они станут нашими полководцами, они – будущее нашего народа. Так к ним и надо относиться и принимать всех, кого сможем. А вас я попрошу подумать над тем, как заново перепланировать помещения, когда достроят восьмой корпус. Сегодня третье декабря, надо, чтобы к концу года все было готово.
– Ja sicher, доктор.
Доктор склоняется над бумагами, и она понимает, что разговор окончен. Она встает. Ждет стоя. Он поднимает глаза:
– Сестра Хельга?
– Ja, доктор.
– Я знаю, что нам повезло пить здесь настоящий кофе, когда его уже больше нигде не найти, и что это помогает работать дольше, но пить его надо поменьше. А есть побольше.
– Ja sicher, доктор.
В сестринской она меняет передник – тот, что на ней, весь перепачкан в крови, на рассвете она принимала роды. Садится за стол и начинает составлять новые графики работ для Schwestern из «Хохланда» и прибывших из других, закрытых теперь домов. Покончив с графиками, на минутку опускает голову на локоть. И мгновенно засыпает.
Внезапно просыпается через несколько минут. Вскакивает, как будто очнулась от кошмара.
Новый корпус рядом, он ближайший к дому, который теперь называют главным. Стены уже стоят, и крыша есть, но сколько же гвоздей еще надо вбить, чтобы закончить с перегородками.
Она входит, здесь пахнет только что оструганными досками и опилками. Везде светлое дерево, сосна. Слева от центрального коридора первая большая комната, она предназначена для младенцев. В три окна вливается приятный свет, отражается в новеньком гладком полу. У стены уже с десяток детских кроватей.
Она отступает на пару шагов, заметив мужчину из концлагеря, в гражданской одежде. Он шлифует шкуркой пол под окном. У него немного асимметричное лицо. Мужчина упорно смотрит вниз, на нее глаз не поднимает, как будто ее здесь и нет. Может, от страха, но она так не думает – скорее, от сдерживаемой ярости. А ведь с заключенными здесь хорошо обращаются, так ей сказал доктор. Не глядя на нее, мужчина слегка скрежещет зубами, как будто ему больно или снится плохой сон. Она выходит из комнаты. Скоро
