создает дополнительное расстояние для глаз. Я лег на одинокий валун, похожий на остров на дне долины, и стал смотреть наверх. Серая полынь и синевато-серые скалы вокруг уже погрузились в тень, но высоко надо мной стены каньона окрашивал пламенный цвет заката, и Город на скалах, окутанный золотой дымкой, лежал на фоне темной пещеры. Через несколько минут он тоже посерел, и лишь край скалы наверху сохранял красный оттенок. Когда и тот погас, я все еще видел медный отблеск в пиньонах вдоль краев верхних уступов. Свод неба над каньоном был серебристо-синим, с бледно-желтой луной, и вскоре звезды задрожали в нем, словно кристаллы, брошенные в совершенно прозрачную воду.
Я помню все это, потому что в некотором смысле то была первая ночь, которую я по-настоящему провел на месе, — первая ночь, когда я присутствовал там целиком. Я впервые увидел месу как единое целое. Она сложилась в моем понимании в цельную картину, как серия экспериментов, когда начинаешь видеть, к чему они ведут. Во мне что-то произошло, что позволило согласовать и упростить, и этот процесс, происходящий у меня в сознании, принес мне великое счастье. Я был словно одержим. Волнение от первого открытия казалось очень бледным по сравнению с этим чувством. Для меня меса больше не была приключением, а стала религиозным переживанием. Я читал у древнеримских поэтов о сыновней почтительности и знал, что именно ее чувствую к этому месту. Раньше она была смешана с другими мотивами; но теперь, когда они исчезли, я испытывал чистое счастье.
То, что началось той ночью, продолжалось все лето. Я оставался на месе до ноября. Я впервые занимался методично и осмысленно. Я одолел испанскую грамматику и прочитал двенадцать книг «Энеиды». Я учился по утрам, а после обеда работал, расчищая беспорядок, оставленный немцем при упаковке... приводил в порядок руины, чтобы они могли дождаться — может быть, еще через сотню лет — настоящего исследователя. Едва ли я могу надеяться, что жизнь подарит мне еще одно такое лето. То был мой высший миг. Каждое утро, когда первые солнечные лучи касались вершины месы, пока остальной мир был в тени, я просыпался с чувством, что нашел все, а не потерял. Я был неутомим. Там, наверху, один на один с солнцем, я словно каким-то образом впитывал его энергию напрямую. А ночью, наблюдая, как оно опускается за край равнины подо мной, я чувствовал, что не смог бы вынести еще часа этого палящего света, что я полон до краев и нуждаюсь в темноте и сне.
За все лето я так и не поднялся в Орлиное Гнездо, чтобы достать свой дневник — должно быть, он до сих пор там. Я не испытывал нужды в тех записях. Вернуться к ним означало бы двигаться назад. Я не хотел возвращаться и распутывать события шаг за шагом. Возможно, я боялся потерять целое в частностях. Так или иначе, я не пошел за дневником.
В те месяцы я не слишком беспокоился о бедняге Родди. Я твердил себе, что объявления наверняка его найдут — я знал его привычку читать газеты. Бывают периоды, когда жизненная сила слишком обильна, чтобы омрачиться, слишком упруга, чтобы долго унывать. По утрам, спеша из хижины к тому месту в Городе на скалах, где я занимался под кедром, я порой пугался собственного бессердечия. Но ощущение узкой тропы, протоптанной мокасинами в плоской скале, радовало ноги, как приятный вкус во рту, и я, сам не замечая, забывал о Блейке. Я обнаружил, что читаю слишком быстро, и начал заучивать длинные отрывки из Вергилия наизусть — если бы не это, я, возможно, разучился бы пользоваться голосом или стал бы разговаривать сам с собой. Когда я теперь заглядываю в «Энеиду», то всегда вижу две картинки, одну на странице, а другую за ней: сине-фиолетовые скалы и желто-зеленые пиньоны с плоскими вершинами, скученные домики жмутся друг к другу для защиты, грубая башня возвышается среди них твердо, спокойно и мужественно, а позади темная пещера, в глубине которой — хрустальный родник.
Счастье — вещь необъяснимая. Верьте моему слову. Позже мне выпало достаточно бед, но у меня было это лето, высокое и синее, как отдельная маленькая жизнь.
Следующей зимой я вернулся в Парди и снова поселился у О’Брайенов, работал на ремонте путей, занимался с отцом Дюшеном и пытался получить хоть какие-то известия о Блейке. Теперь, вернувшись на железную дорогу, я был уверен, что найду его. Я ездил в Уинслоу и в Уильямс, расспрашивал железнодорожников. Мы давали объявления всеми возможными способами, задействовали всех агентов железной дороги Санта-Фе, полицию и католических миссионеров, предлагали тысячу долларов награды тому, кто его найдет. Но ничего не вышло. Отец Дюшен и наши тамошние друзья все еще ищут. Но чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что сделал в ту ночь на месе. Кто предаст верность и дружбу, как я тогда, ответит за это. Я не слишком обольщаюсь насчет собственного будущего благополучия. Меня призовут к ответу, когда я менее всего буду этого ожидать.
Весной, ровно через год после ссоры с Родди, я оказался здесь и вошел в ваш сад, и все, что было дальше, вы знаете.
[35] Речь идет о так называемом Хеймаркетском деле в Чикаго. 1 мая 1886 года по всем Соединенным Штатам начались организованные профсоюзами широкомасштабные забастовки рабочих с целью добиться сокращения рабочего дня до восьми часов. 3 мая на заводе сельскохозяйственных машин Маккормика в Чикаго проходил митинг рабочих. Разгоняя его, полиция убила двоих участников, многие полицейские и рабочие получили ранения. На следующий день, 4 мая, рабочие Чикаго устроили на площади Хеймаркет демонстрацию в поддержку забастовки и требований бастующих. Она поначалу проходила мирно, но затем кто-то бросил бомбу в полицейских, убив нескольких из них, после чего полиция открыла огонь по собравшимся. От взрыва и последующей стрельбы погибло семь полицейских и не менее четырех штатских, десятки были ранены. Это событие послужило поводом для ареста восьми анархистов, и по приговору суда четверо из них были повешены.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Профессор
I Порой Сент-Питер размышлял о том, что самые важные вещи в его жизни определил случай. Его учеба во Франции была случайностью. Семейная жизнь сложилась удачно главным образом благодаря обстоятельству, которое не было заслугой ни Сент-Питера, ни его жены. Молодые люди с хорошими задатками, сильно влюбленные друг в друга, они не были бы счастливы, если бы Лиллиан не унаследовала небольшой доход от отца — всего около тысячи шестисот долларов в год, но эти деньги изменили всё. Несколько памятных периодов, когда одна служанка ушла, а другую еще не успели найти, доказали профессору, что Лиллиан не может экономить гроши, ходить в затрапезном и делать работу по дому, как жены некоторых его коллег. При таких условиях она становилась совершенно другим человеком — раздраженным и озлобленным.
Том Броди был случайностью, которую Сент-Питер никак не мог бы предсказать; его странное появление, странная история, целеустремленность, ранняя смерть и посмертная слава — все это было фантастично. Фантастично и то, что этот бездомный мальчишка сотворил богатство для человека, о котором даже не слышал, для «кочевника, бродяги-чужеземца» [36]. Профессор часто вспоминал странно горький вскрик баритона в «Реквиеме» Брамса на словах: «Собирает сокровища и не знает, кому достанутся они!» [37] Неистовство этой строки казалось профессору неуместным, пока он не прочитал ее в свете истории собственной семьи.
Сент-Питер считал, что
