ему повезло в жизни. Он не стал бы проживать ее заново, даже если бы мог, — возможно, ему больше не привалила бы такая удача. Ему выпало два романа: один — сердца, который наполнял его жизнь многие годы, и второй — ума, воображения. Как раз когда утренняя яркость мира начала для него угасать, явился Броди и подарил ему своего рода вторую молодость.
Благодаря исследованиям Броди еще много лет после того, как они с профессором перестали быть учеником и наставником, профессор мог с первозданной свежестью воспринимать то, что стерлось от употребления. Душа юноши была сверхизобильным источником тепла, которое всегда присутствует там, где есть богатое прорастание. Разделять его мысли означало видеть старое в преображающем новом свете.
Если последние четыре тома «Испанских первопроходцев» оказались более простыми и неизбежными, чем предыдущие, то этим профессор в значительной степени был обязан Броди. Когда Сент-Питер только начинал работу, он понимал, что его главный недостаток — отсутствие ранних впечатлений, тот факт, что он не провел юность на великом ослепительном Юго-Западе, где разворачивались приключения его первопроходцев. Как раз когда он приступил к третьему тому, явился юноша, выросший там, — юноша с воображением, с подготовкой и проницательностью, порожденными очень необычным жизненным опытом; у него в кармане были тайны, которые старые тропы, камни и водные русла открывают только отрочеству.
Через два года после того, как Том закончил университет, они взяли список манускрипта отца Гарсеса [38], сделанный лично профессором с оригинала в Испании, и вместе отправились на Юго-Запад. К осени они верхом объехали каждую милю маршрута первопроходца. Том мог прочитать фразу из дневника Гарсеса и найти точное место, где тот пересек реку Колорадо в определенное воскресенье 1775 года. Зная имя одного пуэбло, Том всегда мог найти путь, по которому миссионер добрался до следующего.
Именно в этой поездке они побывали на Синей месе Тома, вскарабкались по лестнице из скрепленных цепями сосновых стволов в Город на скалах и в Орлиное Гнездо. Там они достали дневник Тома из каменной кладовки, где он запечатал его много лет назад перед бесплодной поездкой в Вашингтон.
Следующим летом Том отправился с профессором в Мексику. Третье лето они планировали провести вместе в Париже, но ничего не вышло. Броди промешкал с деталями оформления патента, а затем наступил август 1914 года. Отец Дюшен, миссионерский священник, бывший учитель Тома, остановился в Гамильтоне по пути в Бельгию, спеша домой, чтобы там служить в каком угодно качестве. Выдубленный стихиями старик пробыл в Гамильтоне всего четыре дня, но за это время Броди все решил, составил завещание, собрал вещи и попрощался. Он отплыл с отцом Дюшеном на «Рошамбо».
До сих пор Сент-Питер сожалел, что так и не попал тогда в Париж с Томом Броди. Он хотел снова посетить любимые места вместе с ним: пройтись осенним утром по Люксембургскому саду, когда желтые конские каштаны блестят после дождя; постоять перед памятником Делакруа, глядя, как солнце играет на бронзовых фигурах: Время, уносящее юношу, который пытается схватить пальмовую ветвь — или, может быть, возложить ее как приношение художнику? Впрочем, какая разница. Это могло бы иметь значение для Тома, если бы случай одной великой катастрофой не смёл всю молодость, все пальмы и почти что само Время.
А что, если бы Том оказался благоразумней и не уехал бы со своим старым учителем? Сент-Питер иногда задумывался, что стало бы с его учеником, попадись он в ловушку мирского успеха. Он не мог представить себе, как Том строит «Броди» или становится благонамеренным гражданином Гамильтона. Как изменились бы его голубые глаза, его красивая длинная ладонь с отклоняющимся вбок большим пальцем, которая всегда касалась лишь вещей, символизирующих идею? Останься Том в живых, и этой руке выпали бы иные заботы. Коллеги-ученые, жена, город и штат потребовали бы от нее исполнения многих обязанностей. Ей пришлось бы написать тысячи бесполезных писем, составить тысячи правдоподобных отговорок. Ей пришлось бы «управлять» большими деньгами, становясь орудием женщины, требования которой с годами только росли бы. Том избежал всего этого. Он создал в мире что-то новое — а награды, бессмысленные ритуальные жесты оставил другим. II
Все дни того лета, пока профессор отправлял семье во Францию бодрые отчеты о своих занятиях, он, если честно, делал очень мало. Он начал — и притом кое-как — аннотировать дневник, который Том вел на плато, записывая подробности каждого дня работы среди руин вместе с погодой и любыми необычными происшествиями повседневной жизни. Здесь были подробные описания каждого найденного орудия, каждого клочка ткани и осколка керамики, часто сопровождаемые весьма выразительными карандашными набросками предмета и предположениями о его назначении и об укладе жизни, в которой он играл роль. Для Сент-Питера этот простой отчет был почти красив своей сдержанностью, глупостями, которых ему удалось избежать, и тем, о чем он умалчивал. Том был чрезвычайно скуп на слова — настолько, словно они стоили денег. Прилагательные были сугубо описательными, относились к форме и цвету и использовались, чтобы дать представление о рассматриваемых объектах, а не о чувствах молодого исследователя. Однако сквозь эту скупость ощущалось пробуждающееся воображение, пыл и восторг юноши — словно дрожь в голосе, когда говорящий старается скрыть чувства, используя лишь затертые фразы.
Когда наступило первое августа, профессор осознал, что благодушно растратил почти два месяца на задачу, которая должна была занять чуть больше недели. Но, кроме этого, он сделал еще очень многое — то, что до сих пор ему вообще не давалось.
Сент-Питер всегда смеялся над людьми, говорящими, что они «грезят», так же как и над теми, кто наивно признавался, что у них «есть воображение». Всю жизнь его разум действовал исключительно практично. Когда он не работал и не развлекался активно, он просто засыпал. У него не было сумеречной стадии. Но теперь он наслаждался этим полусонным времяпрепровождением мозга, будто новым чувством, приходящим запоздало, как зубы мудрости. Он обнаружил, что может часами лежать на своем куске пляжа у озера и наблюдать, как семь неподвижных сосен впитывают солнце. Вечером после ужина он мог с той же неподвижностью сидеть без дела и смотреть на звезды. Он культивировал новый способ занять свой ум — и наслаждался новой дружбой. Том Броди не вернулся к нему, вновь войдя через зеленую дверь в садовой стене (как часто бывало во снах!), но вернулся другой мальчик: тот, кого профессор давным-давно оставил в Канзасе, в долине реки Соломон, — первозданный, неизмененный Годфри Сент-Питер.
Этот мальчик и профессор когда-то, давным-давно, собирались вместе прожить какую-то жизнь, деля удачи и невзгоды. Они не разделили ее, потому что были не равны. Молодой Сент-Питер, поехавший во Францию пытать счастья, обладал более активным умом, чем близнец, оставленный в долине реки Соломон. После того как Сент-Питера приютила семья Тьеро, он крайне редко — только в минуты тоски по дому — вспоминал того, другого мальчика. А после встречи с Лиллиан Орнсли и вовсе забыл о его существовании.
Но теперь, когда яркое ощущение прежнего состояния вернулось к профессору, он почувствовал, что жизнь с этим канзасским мальчиком, пусть короткая, была самой реальной из его жизней, а все годы в промежутке — случайными, сложившимися под влиянием внешних условий. Его карьера, жена, семья — вовсе не его жизнь, а цепь событий, которые с ним произошли. Все эти вещи никак не связаны с человеком, каким он был изначально.
Тот человек, кем он был теперь, личность, известная его друзьям, начал формироваться в период созревания, в годы, когда он постоянно — осознанно
