Отчуждение - Сафия Фаттахова

покупает ее, как товар, или того хуже – ее продают в бесконечное рабство за долги. Но что станет с ее матерью, если дочь не примет дар? Вечером она читает намаз-истихару, что помогает склониться к верному решению. Наутро Урбике пересылает Эмре банковские реквизиты. Долг уплачивают вовремя, двадцать третьего марта. Урбике дает обет не заходить ни на какие биржи, закрывает все оставшиеся брокерские счета.

Они сидят с Эмре на лавке с зиянием – в начале пандемии из всех сплошных скамеек в парках вырезали середину, дистанции ради. Урбике перекалывает вырез чаршафа, рюкзак под ее покрывалом смотрится как монструозный горб. Она насмешливо глядит на Эмре.

– Откуда у тебя такие суммы на руках?

Он говорит:

– Все законно, если ты об этом. Даже почку не продавал.

– Почку-то и не разрешается продавать… Но что-то ты продал, да?

Эмре отвечает:

– Сад. Просто сад.

– Вишневый?

Он удивляется:

– Нет, бананы росли. Почему вишневый?

Урбике неохотно поясняет:

– Пьеса такая есть. На русском.

– Выйдешь за меня замуж?

– Когда мы будем ссориться, ты станешь вспоминать, как был щедр и как меня спас. Это непременно начнет меня раздражать. Я не сдержусь однажды, накричу на тебя, например. Швырну об пол тостер. Ты рассердишься и дашь мне развод. Стоит ли начинать?

Эмре смотрит ей в глаза.

– Стоит. Я больше ни разу не напомню тебе об этой истории, обещаю.

Урбике надевает солнечные очки, и они сливаются с чернотой ее одежд.

– Пусть твоя щедрость принесет тебе бесчисленные награды и прощение грехов.

Насиба

«Малахит 2022»

Скоро месяц поста – каждый год он приходит на десять дней раньше: солнечный календарь привинчен к сезонам, лунный, как уличная кошка, обгоняет его. Насиба рисует новую коллекцию весенне-летних платьев. Она хочет придумать свою расцветку ткани с крупным принтом, но нужно, чтобы было неброско, женщине не следует излишне украшаться вне дома. Совместить яркость рисунка и скромность наряда кажется затеей изначально абсурдной, сам принт избыточен, но Насиба не хочет отказываться от своей идеи.

Она продолжает учить исламское право, устаза Умм Асия дошла до правил торговли. Насиба конспектирует так подробно, как не конспектировала со времен института. После уроков она всегда задает вопросы о бизнесе нашего времени: о заказах онлайн, о пени в договорах, о покупке оптом. «Мадад» корректирует форму договора, продает одежду с беспроцентной рассрочкой. К Насибе обращаются и лично: она снимает мерки, выслушивает пожелания, а потом по старинке от руки делает выкройки на миллиметровой бумаге и передает их помощницам.

Год назад она уже горевала и прощалась со своим идеальным супружеством. Юсуф женился в этом феврале на новообращенной русской девушке из Тюмени: она улыбается, обнажая кроличьи зубки, и заказывает в «Мададе» светлые платья. «Что там со ржавыми трубами?» – думает Насиба. Она, кажется, не ревнует, у нее словно парализована та часть души, которая раньше умела ревновать. Она злится на Юсуфа, да и только. Где она так просчиталась, что он уже счастлив, а ее сердце не спасается от бессилия даже новой весной?

Насиба грозно смотрит на комнату детей: вещи разбросаны на полу, в углу разлилась виноградная гуашь, на комоде ошметки чего-то бумажного, будто енот лапками сдирал со стены постер. Насиба переводит взгляд на стену: там под носком безымянного футболиста белеет недооторванный плакат. Возможно, это и вправду енот сдирал со стены постер. Но сейчас она пришла не ругаться.

– Какой принт будет смотреться неярко на платье?

Малик отрывается от своего рисунка.

– Любой, если уменьшить контраст.

– Это – как ты там говоришь? – читерство! Я не хочу просто напечатать блеклые розочки.

– Хочешь, я тебе что-нибудь нарисую? Для принта? – Малик оживляется.

Насиба недоверчиво смотрит на него.

– Мне надо без эпатажа. Без вот этих твоих провокаций.

– Понял. Без политической эскапады, – Малик подмигивает матери. – Сколько заплатишь?

Насиба улыбается ему:

– Тебе – нисколько!

– И так всегда! – ничуть не обидевшись, ухмыляется Малик.

Вечером он показывает матери малахитовый рисунок ажурных листьев банановой пальмы:

– Его лучше всего на белый фон. Еще я могу с буквами попробовать.

– Не надо, буквы священные. А на одежду грязь попадает, ее стирают с нечистым вместе… Как здорово у тебя получилось! – Насиба с неожиданным восхищением смотрит на сына.

Она вертит в руках планшет Малика, увеличивает рисунок: движения кисти ровные, заливка похожа на акварель.

– Перешли мне. А я знаешь что придумала? Можно сделать двустороннее платье. Одна сторона яркая, для дома. А изнанка приглушенная, для улицы, принт неконтрастный на сером фоне.

– Мне нравится, – говорит Малик.

Насиба уже представляет весенний флористический дизайн: пять двусторонних моделей с принтами, глубокие карманы, рукава на трех кнопках. Она могла бы сама отрисовать принты, но видно, как сын польщен ее просьбой. И рисует он недурно, быстро, скетчево, а у Насибы всегда получаются классические акварели с лессировкой.

– Нарисуешь мне еще два растения? Один принт – тоже листик, но какой-нибудь другой. А второй – любой цветок на твой выбор.

Малик радостно кивает. «Какой же он еще крохотный! – думает Насиба. – Все его чувства отражаются в веснушках на носу».

Утром она идет по проталинам встречаться с владелицей магазина. Насиба рассказывает о новой малахитовой коллекции:

– Можно так и назвать – «Малахит 2022».

– Как геологическая ярмарка, – шутит ее собеседница.

Насиба прячет руки в карманы платья.

– Давайте по-другому тогда назовем.

– Нет, все отлично, не обижайся, – говорит владелица магазина так, что Насиба обижается сильнее.

К ним подходит официант – высокий, молодой, в небрежно накинутом пиджаке. Насиба смотрит на него и слышит хлопок, словно камень падает на детский батут около кафе или рвется бельевая веревка. Раньше она слышала такие хлопки часто, теперь пореже. Насиба не придает им значения.

С хлопками уходят все кривизны и приметы. Насиба до сих пор не догадывается, как ее безрадостность и отчаяние стандартизируют мир вокруг нее. Она сглаживает нрав, гасит небольшие ненормальности любого склада. Ее можно было бы приводить в лечебницы, восстанавливать ментальное здоровье, но никто не знает, никто не видит ее аннигилирующий дар. Да и неизвестно, справилось бы ее бессилие с зарядом чужого безумия или нет. Она забирает порой и понемножку, ничего не получая сама, – так отчаяние стремится упорядочить непослушный мир.

Встретив Насибу год назад, Джамиль сменил стопроцентную аутичную честность на нейротипичную моральную гибкость. Мансура рассказывала ей, что сейчас сын иногда обманывает, иногда умалчивает, а как он этому научился – загадка. Отчаяние не любит всегда честных, всегда правых, никогда не ошибающихся – пропадают редкие умения и странности. Кто опаздывает,