Отчуждение - Сафия Фаттахова

теряет дорогу, набирает лишний вес и не находит яйца с двумя желтками, тот милее отчаявшимся, чем манкирующие стандартом: норма широка, но не слишком. А вот к простым талантам отчаянье толерантно. Сами отчаявшиеся работают сверх меры и нередко искрятся поразительной одаренностью.

– В Турции представим твой «Малахит» после Рамадана.

Насиба машет руками:

– Нет-нет, я не хочу никаких показов, мне не нравится весь этот закос под европейский стиль. Исламская мода – это ужасно.

Собеседница отвечает ей:

– Исламская мода – это твой «Мадад».

Насиба возмущается:

– У меня ничего модного нет. Это просто удобные покрывала.

– Ничего не знаю. Мне нужен показ. Твои платья сами себя не продадут.

Насиба огрызается:

– Пока вроде продаются. Разряженные тетки на подиуме – это не то, как мы должны рекламировать мусульманскую одежду.

Собеседница закатывает глаза:

– И что ты предлагаешь? Как ты представишь коллекцию? Опять фотографиями?!

Насиба с силой упирает запястья в край столика.

– Просто снимем помещение, поставим манекены с абаями, разложим ткани. Сделаем трансляцию в соцсетях, в конце концов. Стамбул, Айя-София, скромная презентация грамотного хиджаба…

Владелица бренда вздыхает:

– Все с тобой ясно. Я подумаю.

Вечером официант обнаружит, что его аудиочувствительность пропала. Он больше не вздрагивает от лая собак, не просит отца уменьшить звук на телевизоре, не надевает беруши, чтобы заснуть. Как тихо вращается Земля, как бесшумно колеблются ветви.

Диадема печали

Утренний намаз начинается в три утра – это значит, что надо успеть поесть до трех. Перед рассветом в темноте есть почти не хочется, но можно пожевать орехи, хлопья, финики. Когда восход наступает позже, то после рамаданного намаза таравих длиной в двадцать ракаатов многие все же ложатся спать на пару часов. Весной и летом мало у кого так получается. Насиба не исключение – она весь месяц не спит до четырех утра и только потом ложится.

Ковид сократил большие ифтары, хотя Насибе кажется, что вечера с татарской куриной лапшой, лагманом и пловом ушли бы в прошлое и без пандемии. Сейчас ограничений нет, но фантасмагорически огромные званые ужины в месяц поста почти пропадают. Мусульмане собираются на ифтары маленькими компаниями или в одиночестве проводят время в прохладных весенних домах с темными углами, куда ложится мерцание ноутбуков с лекциями о посте и нашидами на арабском. Ледяная культура личных границ обкатывается после пандемии в ценность крохотных кругов и молчания. Малик впитывает новую норму безмолвия (нет запроса на комментарий – нет комментария), разными стилями пишет слово «самт» [98], рисует что-то метонимическое о масках, никабах и шлемах мотоциклистов.

Насиба тоскует по лунам, которые давным-давно прошли, после сухура [99] ей снятся душные сны о подземельях, где она бродит вместе с Юсуфом: они оба молоды и печальны, перешучиваются и пытаются вспомнить, почему оказались в катакомбах, похожих на руины их института. В реальности они разведены так безвозвратно, что Насибе уже пора забыть, как Юсуф выглядит. Но он все равно ей снится, юный, в черной бархатной тюбетейке, и она просыпается, облепленная ионами отчаяния. Пост скрадывает яркие чувства, и Насиба благодарна, что длятся эти дни без еды, длятся ночные намазы, длится серенький апрель ее маленького города.

Почти все религиозные уроки в эти тридцать дней останавливаются: предполагается, что пришло время для поклонения и покоя. Устазы-мужчины в последние десять суток остаются в мечети, не уходя из нее домой до конца месяца. Но чем прозрачнее и тоньше становится отчаяние Насибы, тем сложнее ей сосредоточиться на нематериальном. Рамадан усыхает в ее ладонях до гречки на сухур и боли в ступнях от утомительного стояния в намазе. Она не знает, как вкрутить обратно лампочки, – бессилие превосходит все цвета.

Насиба смотрит в соцсетях, как дети пекут печенье, чтобы угощать вечером соседей, как мусульманки отмечают «Мадад», показывая либо краешек платья, либо весь силуэт, прикрывая лица эмодзи-лилиями. Индонезийки проворно вешают бумажные фонарики над обеденным столом. Американки в платках цвета неба продают электронные книги с рецептами на ифтар. Южноафриканки поэтично рассказывают о вечернем бирьяни и утренних маффинах. Благотворительный фонд собирает деньги, чтобы вырыть колодец. Любое место мира принимает милостыню по окончании священного месяца. Насиба кликает на таргетированную рекламу акварельных принадлежностей и полчаса рассматривает кисти: овальные беличьи, плоские синтетические и просвечивающие походные с резервуаром.

Под утро она рисует платья оттенка талой воды, размокшего черного хлеба и прошлого бриллиантового апреля, в котором она еще была замужем. Это единственная в своем роде коллекция платьев, Тадж-Махал ее завершенному браку, корона дворцов, диадема печали. Она выкраивает к платьям длинные белые химары до середины бедра. Не выспавшись даже сильнее, чем обычно, Насиба засыпает днем, а к семи едет открывать пост к Мансуре. Младшего сына она берет с собой, Малик же сегодня ночует у Юсуфа: еще зимой, ближе к декабрю, когда замерзали лужи, а лобовые стекла автомобилей покрывались сугробами, ее бешеный тинейджер, вопреки метеорологии, оттаял и позвонил отцу сам, теперь между ними всяческое тепло и крепдешин понимания.

У подруги готов скромный ифтар, в отличие от прошлого года без ягод годжи и десертов из миндального молока. Ибрахим не постится и сразу хватает со стола пирожок с мясом, шамкает с набитым ртом: «Можно?» Насиба даже не одергивает его – она хочет пить, считает минуты до азана на магриб [100]. Дети идут расставлять синие и желтые фишки на аляповато раскрашенном поле настольной игры «Лудо». Еще двенадцать минут.

– Мне пришло в голову, что нет никакой исламской одежды. Есть просто одежда, длинные платья носят все время от времени. Я неправильно брендировалась.

– Смешное слово.

– Не говори. Мне в комментах уже рассказали бдящие конспирологи, что слово «бренд» означает «клеймо для скота».

Мансура цокает языком:

– Как ты это выдерживаешь?

– Да что тут выдерживать? Сумасшедшие бабки строчат ахинею.

– И тебе все равно?

Насиба щурится:

– Мне вообще почти всегда все равно.

Мансура качает головой:

– Не верю. Это твоя маска.

– Надеюсь, тканевая, – невесело шутит Насиба.

Мансура смотрит на часы на экране телефона.

– Азан.

– Налить тебе воды? – спрашивает Насиба, протягивая руку к кувшину с водой. – Грешник, если хочет прощения, может подавать другим воду.

И Мансура подставляет стакан под носик керамического кувшина.

Ольга и Мансура

Планета, которой нет

В просторной комнате книги сложены ровными стопками на полу – всего пять стопок. Джамиль полюбил детскую космическую фантастику, одуванчиковые миры, полеты в неизведанное, аметистовые кольца вокруг планет. Он лепит из пластилина метеориты, сочиняет на сессиях с