я буду твоей бабушкой, а он… – она кивнула на мужа, – будет твоим дедушкой». «Я буду», – подтвердил Асин дедушка. Мура заметила, что он немного смешался и украдкой посмотрел, не расстроилась ли она, ведь ее Дед умер. Подумала, что Асин дедушка очень тактичный человек, но и она, Мура, очень тактичный человек, поэтому ни за что не покажет ему, что расстроилась, и кивнула: «Да, конечно, пока я у вас в гостях».
В поезде Муре было грустно, нет, пожалуй, не грустно, а печально, тихо и светло, как бывает после буйного веселья и после чистого беспримесного счастья. Эти две недели были неистово счастливыми, как будто они обе вырвались из печали и в детство впали, и Лиза, и Мура… Счастливые две недели были и закончились. Но вот о чем важном Мура размышляла: тётя Беба сказала, что все переживут плохие времена и будут счастливы. Так и вышло: они две недели были счастливы. Мура еще раз решила, что к тёте Бебе стоит прислушиваться. Если прислушаться к тёте Бебе, то станет ясно: есть очень большая надежда на счастье.
Тараканище
В этот плаксивый день все начали плакать с утра. Плакса, конечно, плакал и ночью, но он не считается, потому что ему месяц, и он все время плачет, его тайное полное прозвище Плакса Чудовищный.
Утро началось как обычно: Лизин третий настоящий муж (отец Муры был «первый муж, отец ребенка», второй назывался между Мурой и Лизой «несостоявшийся», а третий «настоящий») уехал на работу, Мура с Лизой остались одни с Плаксой, через несколько минут пришла Дуся.
Дуся принесла кастрюлю, завернутую в полотенце, Мура надеялась, что в кастрюле блинчики с вареньем. С капустой тоже было бы неплохо, но Мура надеялась, что с вареньем.
– На улице кошмар, обычная питерская слякоть, – сказала Дуся.
Дуся прямо с порога бросилась на Муру со щеткой для волос: давай я тебя как следует причешу!.. И рукой Муру к себе подгоняла, как козу или корову. Мура вяло хныкала и вырывалась: когда ты еще не окончательно проснулся, а тебя уже причесывают, хочется причесывающую руку укусить.
Умывшись, Мура пришла на кухню завтракать, а там всё совсем плохо. Мало того, что за окном темно, так еще и в кастрюле оказалась гречневая каша. Не блинчики! Гречневая каша с молоком и с маслом. Пенка, противные масляные кружочки, от которых человека тошнит.
Мура гоняла в тарелке желтые масляные кружочки, стараясь прибить их к краю, по радио актер низким голосом, чуть подвывая, читал «Тараканище»: «Принесите мне сегодня ваших де-е-тушек, я сегодня их за ужином ску-у-шаю…» Лиза сидела напротив. «Расселась тут со своим ребенком…» – думала Мура.
Лиза вдруг заплакала. Именно вдруг: все было нормально, не считая каши, а она заплакала. Лиза плакала навзрыд, слезы катились по щекам, падали на Плаксу.
«Что с ребенком?!» – закричала Дуся, вбегая в кухню. Мура хотела сказать: «Со мной всё в порядке», но вспомнила, что теперь ребенок не она, теперь, когда кричат «Что с ребенком?!», имеют в виду Плаксу.
Дуся закричала: «Что с ребенком, что случилось?!» Лиза, плача, кивнула в сторону радио, мол, послушай сама, что случилось! Дуся испугалась, побледнела, бросилась к радио сделать громче.
– Ленинградцы, мужайтесь! Помните, мы – ленинградцы, мы все выдержим… – сказала Мура.
Фу, какая глупость так бледнеть и бросаться к радио, как будто могут объявить, что началась война, голод, эпидемия холеры, пришельцы высадились на Невском… У них с Дусей совершенно разное мировосприятие: она, Мура, уверена, что в мире ничего плохого не может случиться, тем более конкретно с ней, а Дусе кажется, что что-то плохое может случиться. Например, в любую минуту по радио могут объявить, – война.
Дуся покрутила ручку, и радио заорало. Низкий мужской голос громко сказал: «Бедные, бедные звери! Воют, рыдают, ревут! В каждой берлоге и в каждой пещере злого обжору клянут! Да и какая же мать согласится отдать своего дорогого ребенка – медвежонка, волчонка, слонёнка, – чтобы несытое чучело бедную крошку замучило!»
Лиза заплакала в голос: «О-о-о-о, о-о-о, отдать своего дорогого ребенка…» Мура тоже чуть не заплакала, от жалости к себе. Как же ей не плакать, как не жалеть себя, когда дома такое творится, Лиза совсем свихнулась, ревет, что Тараканище хочет съесть звериных детей. Представила, что несет своего Плаксу Тараканищу, и ревет. Психбольница по ней плачет. Мура покрутила пальцем у виска и сказала Лизе противным голосом: «Бе-е-е».
Дуся смотрела на них молча. По ее лицу было непонятно, чего ей больше хочется: всех пожалеть, или на всех накричать, или всех отшлепать. Она накапала валерьянки в рюмку, поднесла Лизе, Лиза отвела ее руку, Дуся сама выпила валерьянку.
– У тебя, Лиза, гормоны бушуют, – сказала Дуся, взяла у нее Плаксу, наклонилась над Плаксой и запела: «Где мой золотой котик?..»
Тут заплакала Мура. Это очень-очень обидно, когда в собственном доме других людей называют золотыми котиками, а тебя не замечают. Надо же, золотой котик!
– У тебя тоже гормоны бушуют, – сказала Дуся. – Гормоны отвечают за слезы и смех, человек может заплакать без причины или долго смеяться неизвестно чему…
– Как будто я не знаю, что такое гормоны!..А зато Дед любит только меня! – сказала Мура. – Дед любит только меня, он знает только меня, у него одна внучка, я!
Не то чтобы Мура каждый день такое выдавала… первый раз за всю жизнь сказала, потому что всему есть предел, и сегодня он наступил. Она давно поняла, что Дуся любит Плаксу больше, чем ее. Говорит: «он же маленький» и «ты уже большая». Ну и что?! Ей тоже нужна любовь. «Любви все возрасты покорны» означает, что людям в любом возрасте нужна любовь.
В школе Мура не плакала. Напротив, Мура очень сильно смеялась. В школе вообще неважно, что за окном – дождь или солнце, важно только то, что в классе происходит. На музыке (в шестом классе урок пения назывался «музыка») пели песню «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, где найдешь еще такой». Учительнице не нравилось, что они недружно начинали, кто в лес, кто по дрова, и они много раз пели сначала.
Петров, который сидел за Мурой, шепотом спел ей в спину: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, кот плохой, такой ленивый…» Мура улыбнулась. Затем Петров спел: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой, пёс дурной, зато красивый». Мура засмеялась.
Петров каждый раз пел разное. Мура смеялась все сильней. Когда Петров спел: «Свин большой, такой трусливый…», Муру выгнали из класса «за наглый смех».
– У меня гормоны бушуют, – уходя, сказала
