только катастрофа.
– Какая? – тихо спросил я, снова представив себе разбросанные на асфальте белые девичьи ноги и далеко отлетевшие в стороны туфли.
– Ну, не знаю, неудачно выкрасила волосы. Прыщ не запудривается…
– А еще? – Я набирал номер Театра имени М.
– Муж вернулся из командировки и срочно захотел ласки…
– Театр, – ответил тоскующий административный баритон.
– Пригласите, пожалуйста, к телефону Виолетту Гаврилову.
– Кто спрашивает?
– Из райкома комсомола.
– Из райкома? Ее нет. Звоните домой.
– А когда будет?
– Не знаю… – замешкался голос. – Думаю, теперь лучше звонить ей домой.
Я в отчаянии положил трубку.
– Жорж, никогда не связывайтесь с актрисами. Они безумны. Говорю вам как специалистка.
Этерия Максовна умерла через два года, незадолго до кончины снова выйдя замуж и разведясь. А я вернулся к столу. Алик как раз принес третий графин коньяку.
– Не идет?
– Нет. – Я покачал головой и выпил.
– А что ты хотел от женщины? – с оттенком сочувствия вздохнул он. – Тупиковая ветвь. Поешь хотя бы! Пропадет продукт.
Я намазал черный хлеб красной икрой, а белый – черной, сверху прилепил ломтики севрюги, потом сложил оба куска вместе и съел. Жуя, я чувствовал себя подлецом: бутерброды надо было отнести домой и скормить растущему организму ребенка. Но тогда Нина сразу поймет, что я вернулся к очагу не с обсуждения книги Преловского, а из ресторана, где обхаживал женщину, ибо нормальные мужики водку икрой не закусывают.
Тем временем из парткома вышла Арина, заперла дверь, подхватила большую хозяйственную сумку и побрела через ресторан в холл сдавать ключ дежурному администратору. Когда она поравнялась с моим столиком, я ее окликнул:
– Эй, на барже, что грустим?
– Да ну… Надоело…
– Выпьешь?
– Ага, шампанского, – кивнула она, опускаясь на стул. – Чуть-чуть. Ты-то как?
– Ничего.
– Владимир Иванович пол-литра выхлебал, а ему нельзя. У него сердце маленькое.
– У меня большое!
– Оно и видно.
Я взял бутылку, выглядевшую посредине стола как новогодняя елка, ободрал с горлышка фольгу, раскрутил витую петельку проволочного намордника, расшатал пластмассовую затычку. Раздался хлопок, белая пробка, будто ракета, выстрелила в потолок, и я едва успел направить пенную струю в камин. Разгневанный Алик подскочил и вырвал бутылку из моих рук:
– Не умеешь – не берись!
– Холодное шампанское не стреляет, – парировал я.
– У дураков даже клизма стреляет. Пардон, мадам! – Официант галантно изогнулся и медленно, пережидая пену, налил шипучку в бокал.
Запахло дрожжами.
– Спасибо, Алик!
– Угощайтесь, мадам! Все для вас! – Он глянул на меня, как парфюмер на ассенизатора, и ушел, качая бедрами.
Мы с Ариной выпили.
– Закуси!
Она поклевала.
– Чего опять тоскуешь?
– Понимаешь, Ник канючит, чтобы я снова Ленку Сурганову позвала. Понравилось гаду втроем! Ему теперь со мной одной это не интересно. Какая же я идиотка! Сама себе мужа испортила. Он же до меня был как чукча. Одну позицию знал. Нет… две. Дура я набитая! – Она залпом выпила шампанское, икнула и побрела сдавать ключи.
Но в одиночестве я оставался недолго: ко мне, перепорхнув от Гофманов, подсела Соня Шохет, крашеная блондинка с лицом умной лошади. Она мечтала выйти замуж за любого писателя и выбрала для этого способ, который на колхозном рынке называется «попробуй и купи». Все пробовали, но никто не покупал.
– Гога, ты писал заявление на Переделкино? – спросила она, призывно глядя на початое шампанское.
– Писал. – Я налил ей в бокал.
– Представь, Борьку Мукачина сегодня с «белкой» по скорой увезли. Допился. И прожил-то в доме всего пять дней. В его комнату Майнер перебирается – вид из окна получше. А тридцать седьмой теперь свободен. Заезжай хоть завтра! Желающих много, но ты знаешь, как я к тебе отношусь…
– Знаю, – кивнул я, подлив шампанское в бокал.
Она пила мелкими птичьими глотками, глядя на меня грустными, одинокими, на все готовыми глазами. Сквозь тонкую кофточку угадывался черный бюстгальтер «анжелика», возвышая ее и без того полновесную грудь.
А что, если взять и отомстить вероломной Гавриловой? На мгновение я представил себе, как это произойдет. Лихорадочные поиски такси. Знакомство на ощупь на заднем сиденье. Чужая квартира, пахнущая незнакомой и непонятной жизнью. Гостеприимная женская суета. Вместо обещанного чая срывание всех и всяческих одежд. Страстные попытки приладиться к незнакомому телу, которое, брыкаясь колючими ногами, хочет показать себя с самой лучшей стороны. Наконец, болезненные содрогания, напоминающие приступ сладкого радикулита. Усталость, переходящая в раскаяние. Желание немедленно одеться и покинуть место преступления. Озноб. Отвращение к миру. Рассеянные мысли о венерических последствиях. Чужой подъезд. Пустая утренняя столица. Радикальное отсутствие такси. Тяжелый оптимизм просыпающегося города. Догадливые толстые дворничихи, шаркающие по асфальту березовыми метлами. А с плаката строго смотрит белозубый ударник труда, никогда не изменяющий жене.
– Знаешь, Сонь, не смогу я, наверное…
– Жаль. Надумаешь – звони, – вздохнула она, допила бокал, шатко встала и оглядела ресторанный зал, ища новые варианты.
Я посмотрел на часы: семь. Ждать бесполезно. Алик плюхнул на стол тарелки с корейкой и судаком под польским соусом.
– Я же еще не просил.
– Не надо было сразу все заказывать. Ешь, пока не лопнешь.
Спас Боба. Он влетел в ресторан, дико озираясь, и метнулся ко мне.
– Экселенс, хорошо, что я тебя нашел.
– А что случилось?
– Папа поймал на «тройке» триппер. Такой злоедучий, что сразу с конца закапало. А у него меньше недели до возвращения жены. В Литфондовскую поликлинику нельзя, в диспансер тоже. Все-таки лауреат Госпремии. По телику про Ленина все время рассказывает. Страна знает его в лицо. Ты говорил, у тебя есть хороший уролог?
– Сексопатолог.
– Черт, перепутал. Надо что-то делать!
– А ты-то чего так волнуешься?
– Папа на меня стрелки переводит. Говорит, надо было их проверить.
– Ну и проверил бы.
– Я раньше всегда проверял. А теперь у меня Лисенок. Не могу.
– Любовь?
– Возможно.
– Может, еще и женишься?
– Не исключено. Лисенок, экселенс, это… это… ангел, который умеет все!
– Рад за тебя! Коньячку?
– Баловство. Алик, бутылку водки! – заорал Крыков. – Сонька, иди к нам!
– А как же Лисенок?
– Она на выходные к маме в Тулу уехала. Экселенс, надо спасать Папу!
– Надо!
– Как зовут папу? – спросила, подсаживаясь, любопытная Соня.
– Мартен Минаевич.
– Ты внебрачный сын Палаткина? – Ее глаза округлились и стали размером с пятикопеечные монеты.
– Тс-с! Тайна!! – заржал Крыков.
Мы выпили водки – и опустились киммерийские сумерки.
43. Здравствуй, жизнь!
Лед любви, какой он тонкий!
Вот и хрустнул под стопой…
Каждый на своем обломке —
Расплываемся с тобой.
А.
Мне приснилось – я жую наждачную бумагу и страдаю, что нечем запить эту шершавую дрянь. Открыв глаза, я почувствовал трескучую сухость во рту и, преодолевая головокружение, доковылял
