баллончиком: «Когда тебя начнут насиловать, расслабься и получай удовольствие». Эту надпись я увидела из окна автобуса, а потом из окна маминой машины и спросила ее, что это значит. Помню, меня поразила формулировка – не «если» тебя начнут насиловать, а «когда», словно это неизбежно; поразило меня и то, как мама запрокинула голову и расхохоталась, когда я сказала ей вторую часть: «Расслабься и получай удовольствие». Закончив смеяться, она посмотрела на меня и произнесла: «Милая моя, если это случится с тобой, отбивайся изо всех сил и беги».
Если я найду это граффити, то найду и дорогу домой.
Я стала разглядывать надписи: «Здесь был Томас», «Убийцы Галана…». Нужной мне надписи не было. Я уже собралась побежать в другую сторону, когда рядом притормозила машина. На пассажирском сиденье сидела Петрона, а за рулем – незнакомый мужчина. Мужчина выскочил из машины. Увидев его черную бороду и спортивные штаны, я скинула рюкзак и побежала. До проспекта оставалось совсем немного; правое легкое пронзила острая боль, но я подумала – сейчас я выбегу на дорогу, кто-нибудь остановится и мне поможет. Но машин рядом не было. Я снова заплакала. Оглянулась и увидела Петрону: та сидела на пассажирском сиденье, обхватив голову руками. Неужели она на это пошла?
Бородач догонял меня. Я закричала, когда он царапнул пальцами по моей спине. Тротуар подпрыгивал перед глазами, острая боль в правом легком усиливалась. Вдалеке я увидела такси с янтарно-желтой лампочкой на крыше. Закричала, замахала руками, пытаясь привлечь внимание водителя. Тот посмотрел в мою сторону и отвернулся, включив левый поворотник. Бородач схватил меня и дернул; я упала, ударилась головой. Звенело в ушах, но я была в сознании. Попыталась освободиться. Мигающая янтарная лампочка такси скрылась за поворотом; бородач заломил мне руку за спину, и от боли я обмякла. Внутри меня что-то оборвалось, и я поняла, что Петрона предала меня.
Бородач потащил меня за ногу к машине. Цемент обдирал кожу, но кричала я не от боли. Я кричала Петроне: «Как ты могла? Как ты могла?» Петрона вышла из машины и стояла рядом, схватившись за живот, – ее рвало, она плакала, дрожала и не смотрела в мою сторону. Я пыталась цепляться за трещины на тротуаре, за травинки и камни, но все было бесполезно. Бородач подхватил меня на руки и бросил в багажник машины с работающим мотором. Закрыл багажник, и я осталась в темноте; потом мы поехали, и громкие звуки кумбии заглушили мои крики.
Я вспомнила темное небо и силуэт Кассандры, стоявшей в профиль. «Не слышу тебя, Чула. Что ты сказала?» – нараспев произнесла она. Все горело: кожа, легкие, горло, глаза. С закрытыми и открытыми глазами было одинаково темно. Петрона была на пассажирском сиденье той машины, что увозила меня прочь. Мне не хватало воздуха.
Машина свернула влево; мы ехали прямо двадцать секунд. Если запомню повороты, подумала я, найду дорогу назад, когда сбегу. Мне было одиноко; я чувствовала себя затерянной и еще не открытой галактикой. Справа в багажнике была щелочка, искрившаяся светом. Мы снова свернули влево. Затем, еле различимо из-за кумбии, донесся звук мотора второй машины; водитель нажал на тормоза, и почти сразу мотор снова взревел. Я как можно сильнее забила ногами в крышку багажника и закричала в щелочку, сквозь которую пробивался свет. В этот крик я вложила все свое отчаяние, и с этим криком что-то внутри меня надорвалось. В крике воплотилось все, о чем я прежде молчала: бороздка над мамиными поджатыми губами, раковина улитки в моей ладони, разбухшая инопланетная кожа Петроны, проглотившая ее глаз и кончики ресниц, спина бабули, утыканная иголками, как у дикобраза. Я забыла, кто я и где я, и в какой-то момент мне стало казаться, что кричит кто-то другой. Потом я услышала громкий и длинный клаксон. И еще один. И еще.
Мы резко свернули вправо, потом влево. Я ударилась головой о крышку багажника. Мы ехали вверх по склону; клаксоны остались позади. Я не могла дышать, но мне нужно было сосредоточиться. Я ошиблась насчет Петроны; теперь мне надо было вернуться домой к маме.
Я вытерла слезы. Ничего, я найду способ выбраться отсюда. Нужно быть такой, какой меня воспитывала мама. На ощупь поискала в багажнике что-то, что могло послужить оружием, но ничего не нашла. За металлическим выступом тянулся какой-то длинный тонкий кабель, тот вел к замку. Явно он был для чего-то предназначен, но для чего? Я сунула пальцы за выступ, пытаясь ухватиться за кабель. У меня получилось, и, когда мы опять резко свернули вправо, дверь багажника неожиданно щелкнула и распахнулась. Я резко выдохнула и тут же подхватила ее, чтобы ни Петрона, ни водитель ничего не заметили. Потом рассмеялась. Я смогу убежать.
В багажнике стало еще темнее. Мы въехали в тоннель. Когда водитель нажал на тормоза, я распахнула дверь багажника и выпрыгнула. Упала, ободрала коленку, снова встала и побежала. Взвизгнули колеса, закричала Петрона, закричал бородач, а я бежала прочь. По тоннелю, по ступенькам, на улицу, где свет ударил в глаза. Я запыхалась; все плыло перед глазами, но я продолжала бежать.
Забежала за угол дома, там лежала картонная коробка. Я хрипела, казалось, что я тону. Колени подкосились. Но я не упала: согнулась пополам и схватилась за коробку. Легкие расплавились, как сироп. Я никак не могла отдышаться. Потом рядом оказалась Петрона; она стояла на коленях, плакала и сиплым голосом повторяла: «Чула, Чула, прости меня». Я не могла говорить. Я хотела сказать: «Отстань от меня», но не могла. Пыталась оттолкнуть ее, вскочить и побежать, но все вдруг затуманилось – Петрона с черными потеками туши на щеках и пепельно-серым, как у призрака, лицом. «Чула, прости меня». Хозяин лавки, подметавший улицу, хозяин другой лавки, приподнимавший железные рольставни… Петрона держала меня за запястье. «Успокойся, Чула, успокойся». На противоположной стороне улицы кто-то отпирал замок на цепи. Я упала на колени на грязный асфальт. «Чула, дыши». Я уперлась ладонями в тротуар, почувствовала трещины и травинки; я тонула и не могла отдышаться.
Галан, истекающий кровью на подиуме; слетевшая туфелька; мамина сигарета, ее кончик, окруженный черным нимбом истлевшей травы. Жар, холод; я тону, я дышу…
Я надеялась, что Кассандре удалось сбежать, а мама меня ищет. Легла лицом на асфальт, и все померкло, а голос Петроны твердил: «Чула, ты должна успокоиться, тут нельзя оставаться, прошу, Чула, успокойся». Ее тонкие белые пальцы дрожали перед моими глазами, а потом я услышала мамин голос, громкий, а потом тихий, как шум уходящего
