Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Ну, ничего страшного, – сказал я. – Надо только все-таки не забыть и поменять карточки, я купил новый телефон с карточкой по дороге.

– А что, вы уже уходите? – тревожно спросил он.

– Нет-нет, я еще у вас посижу, если мама не против.

– Мама, ведь ты не против, чтобы дядя Бэн побыл у нас?

– Пожалуйста, – сказала Кипнис, которая до сих пор молчала и только кивнула мне, когда я вошел. – Ну, давайте тогда откроем вина. Антошка купил, как вы ему сказали, как-то уговорил продавщицу, это шампанское местного разлива, оно такое же, как вы должны помнить.

– Неужели? Есть же какие-то вещи, которые не меняются в этом мире, – сказал я, почему-то даже не узнав свой голос.

Мы замолчали. Но не менялся, например, этот дом, не ее и не мой, я никогда прежде не был здесь, но мог открыть любую створку буфета и знал, что будет внутри. Я открыл шампанское, запустив пробкой в потолок, чтобы скрыть смущение, и разлил вино в два фужера, они были хорошие, старинного стекла. Мы чокнулись молча и выпили.

– Ну рассказывай и иди спать, Антон, – сказала она. – Он хотел идти к отцу, чтобы вас спасать, когда мы поняли, как он вас подставил. А потом он придумал лучше. Но школа завтра все равно не отменяется.

– Ты придумал? – спросил я, ощущая во рту теперь вкус шампанского, который и правда был таким, как раньше, и оно уже слегка ударило мне в голову, я постарался отнести это на обмороки в санатории.

– Я стер все телефоны, как вы велели, но тот, с которого он позвонил, у меня же остался, – с торопливой гордостью сказал пацан. – И я позвонил по нему, когда мама пришла и сказала, что они вас увезли допрашивать. Она сказала, что туда идти бесполезно. Тогда я дождался семи, когда отходит поезд на Москву, позвонил ему и сказал, что мы с мамой уже в поезде…

– Ты вовремя это сделал, – сказал я. – Ты вообще смышленый парень, они, похоже, еще долго будут тебя ловить.

– Значит, они клюнули и поехали ловить нас на следующей станции? – закричал он, как в кино: «Красные наступают!» – и радостно захохотал, и я тоже захохотал, и захохотала его мама Таня, гордо выставив зубы вперед. – Мы их победили, – сказал он.

– Добро всегда побеждает зло, – сказал я. – Обещай мне, что ты никогда не будешь сомневаться в этом. Просто в этом сомневаться нельзя.

Тут я вспомнил про диск и поставил его на дешевую вертушку, которую увидел на полке у тети Гали. И глухой голос Цоя сразу запел, в общем, про то же самое, хотя ты придешь к этому через муки сомнений, если вообще ты к этому придешь, еще не скоро, пацан.

Он не очень слушал, он пока этого еще не понимал. Она сказала:

– Ну все, Антон, почисти зубы хотя бы пальцем и иди спать. Ведь ты же вроде пока еще не пьешь шампанского?

– Сейчас, – сказал он. – Мне еще все-таки надо спросить у дяди Бэна. Вы же обещали мне объяснить. Зачем она это сделала?

– Кто?

Я разливал вино в фужеры, я уже догадался, о чем он спрашивает.

– Ваша мама, когда постригла вас под полубокс.

– А! – сказал я. – Так ты целый день об этом думаешь?

– Да.

– Ну и что ты думаешь?

– Я ничего. А мама думает, она хотела, чтобы вы были как все.

– Я тоже долгое время так думал, – сказал я. – Чтобы я был как все и не выпендривался. Может быть, кстати, это и правильно, а может быть, и не во всех случаях. Но позже я понял, что смысл ее поступка был другой, хотя мама, может, и сама его не совсем понимала.

Они оба смотрели на меня молча. Мне страшно, с тоской, не хотелось уходить из этого дома, хотя он был чужой, ничей из нас, и уходить хочешь не хочешь все равно скоро придется.

– Она, наверное, хотела этим сказать, что я не их. Мама это понимала с самого начала, а я сам далеко не сразу понял. Может быть, я окончательно это понял только сегодня, сейчас.

Он думал. Она сказала:

– Ну все, спать. Иди в тети-Галину комнату, я тебе там постелила.

– Иди, карточку я поменяю, – сказал я. – Все будет хорошо, не волнуйся.

– Мы что, завтра уже не увидимся?

– Ну, увидимся еще когда-нибудь, – как можно более беспечно сказал я. – Жизнь-то еще только начинается.

Он кивнул и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Цой пел как раз вот это: «Но если есть в кармане пачка – сигарет, – значит, все не так уж плохо – на сегодняшний – день…» Я разлил шампанское в два фужера:

– Ну что, за дружбу?

– За любовь, – сказала Кипнис. Голос у нее, кстати, был низкий.

– У вас замечательный сын, мне бы хотелось, чтобы у меня был такой, – сказал я, когда мы выпили, но вино больше не пьянило.

– У вас есть дети?

– Двое, от разных жен. Парню уже семнадцать и девочке десять, но я их, честно говоря, не очень понимаю. Мне вообще кажется иногда, что дети перепутаны в этом мире, иногда чужие дети вам как будто бы роднее, чем свои, и наоборот.

– Мой мне родной, мы хорошо понимаем друг друга.

– Вам придется отдать его Брюхову, – сказал я. – Как это ни печально. Ну хотя бы сейчас, на время. А иначе он просто размажет вас по стенке. Обоих. Он сильней. Он посадит вас в тюрьму, а сына отправит в детский дом, пока тот сам не запросится к нему.

Она молчала и смотрела мне прямо в глаза. То ли она презирала меня сейчас, то ли спрашивала о чем-то, то ли искала у меня спасенья.

– Вы это пришли мне сказать?

– Нет, – сказал я и встал, и она встала, а глаза мы не отводили друг от друга. – Я пришел тебе сказать, что любовь – это свет, иногда света бывает слишком много, так что можно ослепнуть, иногда он бывает обманчивый, искусственный, а иногда ты видишь сначала только лучик, но и лучик, если ты его видишь, – это свет, и здесь невозможно ошибиться. И ты не думай, что я пришел просто так. Я пришел тебе сказать, что ты ситцевый ангел, ты спасла мою душу сегодня, когда она была уже на краю.

Мы стояли совсем близко, и она смотрела мне в глаза, а глаза у тебя оказались