рядом.
Реми присел на корточки возле ее инвалидного кресла. Ширин опустила руку ему на плечо. Через несколько минут странная тишина кладбища начала казаться ему невыносимой. Он наклонился вперед и начал голыми руками расчищать участок вокруг надгробного камня. Он яростно выдергивал клочки высокой травы и сорняков, и у него почему-то возникла ужасная ассоциация, будто он дергает за волосы Силу. Он резко остановился.
— Я… я не могу, — сказал он, и на глаза вдруг навернулись слезы.
Ширин понимающе на него посмотрела.
— Посиди спокойно, Реми. Не надо пытаться все исправить. Пусть останется как есть. Я тоже раньше все тут убирала. Но в этом нет нужды.
Они сели рядом. Полуденное солнце грело их лица. Рука Ширин лежала на плече сына. «Я мог бы тут вечно сидеть, — подумал он, — пустить корни, как эти сорняки, и быть счастливым, пока ее ладонь лежит на моем плече». Он ощутил, как проваливается назад во времена, когда их отношения еще не разладились, в дни полного доверия и безусловной любви, когда он прижимался к ней своим маленьким доверчивым тельцем, а она была его безопасной гаванью.
Пронзительный крик пролетевшей над головой птицы нарушил тишину. Реми поднял голову, и рука Ширин соскользнула с его плеча. Он наклонился вправо и достал из кармана записку. Взял маленький камушек и прижал ее к надгробию Силу.
— Что там? — спросила Ширин.
— Строки из поэмы Уолта Уитмена. Хочу оставить их для брата.
Реми закрыл глаза и наизусть прочитал:
Едва ли узнаешь меня, едва ли догадаешься, чего я хочу,
Но все же я буду для тебя добрым здоровьем,
Я очищу и укреплю твою кровь.
Если тебе не удастся найти меня сразу, не падай духом,
Если не найдешь меня в одном месте, ищи в другом,
Где-нибудь я остановился и жду тебя.
Открыв глаза, он увидел, что Ширин плачет.
— Прости, мама, — огорченно сказал он, — я не хотел тебя расстроить.
— Ты и не расстроил. Просто таким я тебя помню. Ты вечно сидел в своей комнате, читал или что-то писал. Помнишь свой блокнот в коричневом кожаном переплете? Я покупала его в книжном магазине «Кроссворд»[125]. Даже по тем временам он стоил очень дорого.
Реми даже взял этот блокнот с собой в Америку.
— А я и не знал, что это ты мне купила, — ответил он. — Я любил этот блокнот. До сих пор его храню.
— Я сказала твоему отцу, чтобы он подарил его тебе на день рождения от себя. Думала, так ты будешь больше им дорожить.
Похоже, Ширин не раз самоустранялась из их семейного любовного треугольника, добровольно вставая на второстепенные позиции и подталкивая его к отцу. Чтобы он не разрывался между ней и Сирусом, она назначила себя на роль антагониста их семейной драмы.
Реми вздохнул. Он не видел смысла вспоминать о прошлом: воспоминания ранили, как ядовитые дротики. Теперь история его матери обретет форму и смысл, только если он сам станет хорошим родителем. Он не мог изменить прошлое, но в его силах было построить будущее.
Им предстоял долгий путь домой; в любой момент могла образоваться пробка, а Реми не хотел рисковать. Он встал.
— Хочешь побыть одна, мама?
Ширин покачала головой.
— Нет, — ответила она, — но перед уходом давай дважды прочтем «Ашем воху»[126].
Он подождал, пока она начнет, и заговорил с ней в унисон.
— Ашем воху, вахистем асти, уста асти, — начали они, и Реми показалось абсурдным, что они произносят короткую зороастрийскую мантру на мертвом авестийском языке на католическом кладбище. С другой стороны, почему нет? Они же в Бомбее, где перемешались сотни религий и национальностей.
По пути домой Ширин повернулась к нему.
— Спасибо, — сказала она, — это был лучший и самый ценный подарок. Теперь, что бы ни произошло, я всегда буду о нем помнить.
Реми посмотрел в окно и сморгнул слезы. «Прошу, пусть с ней ничего не случится, — взмолился он. — Теперь, когда моя мама наконец ко мне вернулась».
Он долго не решался вновь на нее посмотреть.
Глава сорок первая
Через два дня в дверь позвонили. Реми открыл и расплылся в улыбке, увидев Моназ.
— Какой сюрприз, — сказал он. — Когда вернулась?
Моназ молча вошла, но не успел Реми закрыть дверь, как приехал лифт, и из него вышел высокий мужчина в рубашке с коротким рукавом. Моназ жестом пригласила его войти.
— Это мой папа, — сказала она.
Реми опешил, но быстро пришел в себя.
— О, здравствуйте, — он протянул мужчине руку. Тот крепко ее пожал. — Прошу, заходите.
Фируз выглядел старше, чем Реми его представлял. Его серебристые волосы были разделены ровным прямым пробором; на красивом квадратном лице поблескивали любознательные глаза. Сейчас они оценивающе изучали Реми. Его так и подмывало спросить, выдержал ли он экзамен.
— Спасибо, что пришли, — сказал он, будто сам пригласил Фируза. — Не знал, что вы в городе.
— Мы приехали вчера вечером, — ответил Фируз. — Я настоял на личной встрече с вами, когда дочь огорошила нас новостями.
Реми кивнул.
— Разумеется. Понимаю. Моназ приняла очень серьезное решение.
— Я хотел пожать руку человеку столь высоких моральных качеств, — продолжал Фируз, — убедившему мою дочь сказать нам правду, несмотря на риск лишиться ребенка. Только истинный парс обладает подобной честностью.
Реми взглянул на Моназ, не зная, что делать дальше. Он заметил, что ее глаза покраснели и опухли. Сердце екнуло. Почему она плакала? Неужели отец ее обидел?
— Я разочарован в одном: в том, что моя дочь не обладает такой добродетелью, несмотря на хорошее воспитание, — продолжал Фируз. — Мало того что она забеременела до брака, она была готова сбежать из Индии с совершенно незнакомым человеком, ни слова не сказав родителям.
— Мы с вашей сестрой Шеназ знакомы много лет, — запальчиво возразил Реми. — Джанго — мой друг детства. Так что, при всем уважении, я не «совершенно незнакомый человек».
Фируз улыбнулся.
— Не хотел вас обидеть. Напротив, ведь благодаря вам мы чудом спаслись от беды.
— Что вы имеете в виду?
Повисла тишина. Реми перевел взгляд с отца на дочь.
— Моназ? — позвал он.
Девушка, все это время сидевшая, склонив голову, виновато на него посмотрела.
— Он хочет оставить ребенка, — сказала она. От веселой девочки-подростка, которую он успел полюбить, не осталось и следа. — Мои родители воспитают его как своего сына. После родов я вернусь в колледж в Бомбее и доучусь там.
Реми затаил дыхание, будто его ударили в грудь. Такого он не ожидал. Но почему? Шеназ говорила, что ее брат
