дела?
— Сложный вопрос. Утверждает, что хорошо. Говорит, мать ее балует, готовит все ее любимые блюда. Но… — он пожал плечами, — как знать? Не могу представить ее в такой среде.
— Может, это ее судьба. Может, ее насиб[127] подсказала тебе, что ты должен обо всем рассказать ее отцу.
Реми обратил внимание, что индийцы очень часто говорят о судьбе. Видимо, это защитная реакция людей, которые чувствуют, что не могут контролировать свои жизненные обстоятельства. Удобно все свалить на богов. Но он никогда не слышал от матери таких рассуждений.
— Ты веришь во все это? — спросил Реми.
Ширин повернулась к нему. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным.
— Мой сын родился умственно отсталым, потому что вокруг шеи у него обмоталась пуповина. Он был одним из четырех мальчиков, которые погибли в пожаре, — а всего в приюте их было двести пятьдесят восемь. Если бы я не верила в судьбу, я бы уже сошла с ума.
Реми похолодел.
— Мама… — начал было он, но Ширин покачала головой.
— Не надо, — сказала она. — Такой прекрасный вечер. Не будем портить его воспоминаниями о прошлом. Тем более что будущее еще впереди. — Она взяла его за руку. — Не сдавайся, Реми. Уверена, у тебя будет ребенок. Ты так много можешь ему дать.
— Не знаю, мама. Мы уже немолоды. Возможно, вся эта история с Моназ случилась для того, чтобы мы опомнились.
— Ерунда. Это просто неудачный опыт.
Реми не мог признаться, что перспектива стать родителем теперь его пугает. С тех пор, как он узнал правду о своей семье, в его душу закрались сомнения. Что, если он окажется таким же, как отец? Его пугала мысль, что вся жизнь ребенка может быть загублена, стоит лишь один раз свернуть не туда.
— Не переживай, — сказала Ширин. — Ты не похож на нас, хоть и взял от родителей лучшее. И Америка — не Индия. Арре, даже Индия теперь уже не та. Времена другие. Вы с Кэти станете прекрасными родителями, поверь.
Его снова поразило ее умение читать мысли. Но он уже не был подростком и теперь радовался, что она так хорошо ориентируется по карте его сердца.
— Спасибо, — ответил он.
— Мы жили в другое время, — продолжала Ширин, — тогда было очень много табу и приходилось хранить секреты. Но одно не меняется: у всех детей одинаковые потребности — им нужны еда, кров, одежда и любовь. Последнее самое главное.
Он все равно сомневался.
— Когда станешь отцом, поймешь, — добавила мать. — Нет ничего естественнее, чем любить ребенка. Это самое простое, что только может быть. Сам увидишь.
— Посмотрим, — уклончиво ответил Реми и добавил: — Прости, что я столько лет так плохо к тебе относился. Эта поездка была… очень важна для меня. — Он закусил губу.
— Да. Можно сказать, случилось чудо. — Хотя Ширин смотрела прямо перед собой, по голосу он догадался, что она плачет. — Чудесно и то, что ради меня ты останешься в Бомбее на свой день рождения. Я должна поблагодарить Кэти за ее жертву.
— Нет, мама. Я делаю это ради себя. Я… хочу этого. Для себя самого.
Ширин улыбнулась.
— Тогда обсудим меню. И список гостей.
— Не переживай. Я все возьму на себя, ладно? А ты отдыхай, вечером повеселишься. Но в обед мы будем только вдвоем.
— Хорошо.
Они еще немного посидели в тишине. Наконец Реми произнес:
— Он мне вчера снился.
— Кто? Силу?
Реми кивнул. Ему снилось, что он стоял один на песчаном пляже, одетый как на парад, в костюме и кожаных туфлях. Вдали кто-то плыл, и, приглядевшись, он заметил, что человек отчаянно машет ему рукой. «Боже, он тонет», — подумал Реми и запаниковал. Даже издалека было ясно, что это Силу. Реми начал раздеваться, но все получалось очень медленно, пальцы не слушались и не могли развязать галстук, пряжка ремня не желала расстегиваться. Он разделся до трусов, зачем-то вытряхнул песок из ботинок и побежал в ледяную воду. Но чем быстрее он плыл, тем сильнее удалялся от него утопающий. Реми отчаянно греб, но расстояние все увеличивалось. Наконец он почувствовал, что больше не может. «Я сдаюсь», — подумал он. Лег на спину и посмотрел в голубое небо, усеянное белыми облачками. «Силу, брат мой, где ты?» — подумал он, глядя вверх. Тут под ним проплыл огромный дельфин и поднял его высоко, поддев своим носом. На миг он завис на самом верху и, прежде чем упасть — а это было неизбежно, — увидел все ясно, как на ладони: ущербную землю, иллюзорное небо, своих неидеальных родителей, брошенного брата и свое расщепленное «я». Он едва успел осмыслить полную панораму своей жизни, едва успел почувствовать, насколько на сердце полегчало от этого осознания, как резко плюхнулся в воду, подняв кучу брызг, и проснулся в холодном поту.
Ширин с любопытством на него посмотрела.
— Что это значит?
— Не знаю. Наверно, что я скучаю по нему. По брату, которого едва помню.
— Это потому, что ты пытаешься вспомнить мозгом, — предположила Ширин. — Вспоминай сердцем. Твой брат живет здесь. — Она указала на грудь.
— Надеюсь, мама. Трудно поверить, что я почти ничего не помню о первых годах жизни.
— Реми, ты и не можешь помнить. Ты же был очень маленьким. Ты не виноват, джаан[128]. Как бы то ни было, брат всегда рядом.
— Знаешь, чего я еще не понимаю? Почему больше никто никогда не упоминал о Силу?
Ширин вздохнула.
— А почти никто о нем и не знал, джаан. Кроме моего отца, никто из Бомбея не навещал нас в Джамшедпуре. Наши соседи никогда не видели Силу. И если до кого-то и дошли слухи, твой отец в то время обладал огромным авторитетом. Никто бы не осмелился тебе ни о чем рассказать.
— Ясно, — ответил он. — Слушай, я хочу тебе кое в чем признаться. Я говорил с доктором Билиморией.
— С Билли-боем? — переспросила Ширин: выписавшись из больницы, она придумала доктору забавное прозвище. — Зачем?
— Мы с Кэти поговорили… мам, я не хочу оставлять тебя здесь в таком состоянии. Я хотел спросить Билиморию, сможешь ли ты полететь со мной. Хватит ли тебе здоровья на такое путешествие.
— И что он ответил? — шепотом спросила Ширин.
— Сказал, что это рискованно. Что нужно будет заручиться согласием авиакомпании и взять на борт баллоны с кислородом. После пневмонии на ткани легких остаются рубцы, ты знала? — Он повернулся к ней. — Ты чувствуешь, что тебе хватит сил, мама? Сама знаешь, перелет долгий и утомительный.
Ширин долго молчала.
— Сейчас не время, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим и
