Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

продавала. Устраивало все и мать: она уже давно смирилась и с отсутствием платьев, и с тем, что некуда эти платья надевать. А вот в отце – так и не улеглось. Может, он потому и запал на эту Гражину, польскую бестию с воркующим пшекающим говорком. Страсть, не нашедшая себе утоления в белых шатрах, просто перекинулась на светленькую сероглазую девицу в белой растянутой майке, которая однажды утром прибыла в Чекалин с группой иностранных студентов…

Рассказывая, Маша не заметила, как они избавились от мешков и, покружив по зеленым проулкам, снова вышли к ограде заповедника. Здесь она тоже была дырява, как, впрочем, и по всему периметру. Местами прутья были выломаны, местами аккуратно выпилены ножовкой. Их, без сомнения, сдавали на металл.

– Если хочешь, – сказала Маша и почему-то смутилась, – можем еще посидеть на руинах.

И, не дожидаясь ответа, нырнула в ближайшую лазейку.

4

Маша провела Германа по городищу, показывая самые интересные его части: «храм», «горшечную мастерскую», «баню» и другие (то есть просто-напросто груды камней, определенные в качестве таковых еще академиком Крашенниковым, отцом чекалинского раскопа). Солнце уже садилось, и от невысоких развалин повсюду протянулись длинные гуашевые тени. Кое-где сквозь каменистую землю, а местами и прямо сквозь древнюю кладку пробивались лиловые зонтики чабреца. Над развалинами с тяжелым гудом летали последние, полусонные августовские пчелы, садились на увядающие цветки, угрюмо тормошили их, собирая последние капли нектара, и так же угрюмо летели дальше. Из этого нектара впоследствии, вероятно, получался какой-нибудь особенный, хазарский мед.

– …Папа рассказывал, что потянулся к прошлому еще в детстве, на Севере – сам-то он ведь не из этих краев. Там однажды какую-то стоянку первобытную нашли, на лесном болоте за городом, а их, школьников, на экскурсию привезли. Люди тогда в землянках жили, ты, наверно, знаешь. И вот, у них на глазах такую землянку раскопали, а на дне – представляешь? – черное пятно от костра. Влажная, спрессованная зола, за много, много дней там накопившаяся, пока они костер жгли. Когда люди ушли, стены у землянки постепенно осыпались, и зола внутри до нашего времени сохранилась. Папа это пятно долго потом забыть не мог. Представлял, какие песни у этого костра сочинялись, какие сказки рассказывались, какие байки охотничьи… И понял, что уже ни о чем другом в жизни думать не сможет.

– Такие землянки с кострищами и здесь, в степи, иногда попадаются. И действительно сильное впечатление производят.

Побродив по раскопу, они сели у реки, на развалинах усадьбы, от которой уцелел только фундамент и одна-единственная ступенька, ведущая к несуществующей двери. С этой стороны целые секции забора отсутствовали, и перед ними открывался обширный, ничем не стесненный вид на заречные дали. Справа за рекой лежали пустынные поля, а слева, прямо напротив раскопа, возвышалась густая лиственная роща, с отдельными, почти черными верхушками елей в глубине. Десница, мелководная речка, лениво огибала эту рощу, огибала холмы, на которых раскинулся Чекалин, и убегала на юго-восток, в сторону невидимого отсюда села Софьино.

– А ты? Ты почему пошел в археологи?

Герман задумался, вертя в руке красноватый камешек, подобранный на ступеньке. Потом сощурился и сказал, загадочно просияв:

– Обнимашки.

– Что-о?

– Ну, это мы их так называем, – Герман усмехнулся. – Археологи ведь ужасно циничный народ. Обнимашки – это, можно сказать, такой тип погребения. Встречается очень редко и в основном здесь, на юге.

– Никогда не слышала.

– Это было на моих первых раскопках, до университета еще. Мы тогда курганы раскапывали – далеко отсюда, в глуши, на границе с Калмыкией. Первый, самый высокий, был как слоеный пирог: шесть погребений, одно над другим – прямо общежитие какое-то, а не курган. Самым интересным было боковое, его-то и нашли тогда случайно, в прирезке, в стороне от подножия. Древние иногда так хоронили, чтобы враги не нашли. Они по этой части были большие хитрецы, обстоятельства вынуждали. Осквернение чужих могил было тогда чем-то вроде развлечения. Иногда это делали с целью грабежа, иногда ради мести… Ну да что ж. В погребении лежали трое, мужчина, женщина и ребенок. Большие, рослые катакомбники, под два метра каждый – сроду не видел таких великанов. А ребенок маленький совсем, года три, наверно. Кости очень плохо сохранились.

– А почему обнимашки?

– Мужчина обнимал женщину.

– Черт, вот это да!

– Именно так я тогда и подумал! – Герман рассмеялся. – Именно такими словами! И не только я, наверное…

Он снова задумался, вспоминая, и продолжил, уже без улыбки:

– Ясное дело, что их так туда положили – не сами же они, в конце концов… Но в том, как они лежали, было что-то ужасно… трогательное. Нет, слово не то, – он потряс в воздухе пальцами, словно пытаясь уловить нужный синоним. – Жалкое? Не знаю, как сказать. В общем, я думал, расплачусь, как девчонка. Понимаешь, они пролежали так четыре тысячи лет… Четыре тысячи лет мужчина обнимал свою женщину. И рядом лежал их ребенок. А потом пришли мы и как будто раздели их догола. Сорвали с них одеяло.

Герман подкинул камешек, поймал и забросил далеко в кусты.

– В том, что мы делали, было что-то… нечистое… подлое даже. Мы как будто осквернили что-то, как те древние грабители. И я вместе со всеми.

– Тогда почему же ты остался? Почему не бросил раскопки?

Герман пожал плечами.

– В ту минуту я попался. Меня заворожила эта троица. Я как будто себя увидел в той яме, только четыре тысячи лет спустя. И мне эта картина до сих пор покоя не дает.

– А что с ними стало потом?

– С костями? То же, что и со всеми. Сложили в пакет, каждый скелет отдельно, наклеили ярлыки с инвентарным номером и отправили на экспертизу.

– А потом? После экспертизы?

– То же, что и всегда. Где-нибудь за городом выкапывают большую яму и свозят туда кости со всех раскопок. Сваливают в одну могилу, всех без разбора – хазар, половцев, киммерийцев, древних греков, скифов… И засыпают землей. Такое вот посмертное единство наций. Это называется «перезахоронение».

– Господи! Тогда вы и в самом деле чудовища.

Маша поежилась, мрачно уставилась себе под ноги, а потом сказала с расстановкой:

– Никогда мне больше такого не рассказывай. Никогда, слышишь?

– Хорошо. Не буду.

Оба сконфуженно замолчали и довольно долго сидели так, предаваясь разным пустячным занятиям. Маша чертила носком ноги, стараясь провести на песке ровный полукруг, Герман подбирал камешки и швырял их в сторону реки. Камешки, слишком маленькие и легкие, до воды не долетали.

Вдруг за рекой, в скоплении камышей, раздался хлопок. Трах! – отчетливо, с коротким сухим раскатом грянул ружейный