Петра Николаевича коробило оттого, что этот смышленый солдат, оболваненный ужасной фельдфебельский муштрой, чуть ли не после каждого слова повторяет — «ваше благородие».
— Орудие к бою! — неожиданно громко скомандовал он. — Прицел семьдесят. Прямой наводкой. По отдельному кирпичному зданию. Гранатой!
Десятки офицерских и фейерверкерских придирчивых глаз следили за каждым движением Олейника. Вот он припал к своему орудию, оперся плечом на колесо. Быстро навел орудие, вогнал патрон, хлопнул затвором и взялся за шнур.
Петр Николаевич глянул на часы, потом склонился к орудию, проверил прицел.
— Сноровистый! — похвалил он расторопного бомбардира.
— Рад стараться, ваше благородие!
— Не нравится мне только, что ты то и дело повторяешь — «ваше благородие». Называй меня просто «господин поручик».
— Слушаюсь, ваше благородие! — выпалил Олейник.
Все номера не удержались от смеха. Засмеялся и Петр Николаевич.
Офицеры батареи многозначительно переглянулись. Фельдфебели и фейерверкеры недоумевающе и обиженно пожали плечами. «Чудно!.. По уставу нижние чины должны обращаться к младшим офицерам — „ваше благородие“, к старшим офицерам — „ваше высокоблагородие“, к генералам — „ваше превосходительство“. А тут командир батареи требует, чтобы солдаты называли его „господином поручиком“!..»
Петр Николаевич обошел весь строй, побеседовал с солдатами, потом громко скомандовал:
— Батарея, к бою!
Номера бросились к орудиям. Петр Николаевич сверился с компасом и приказал повернуть орудия на шестьдесят градусов.
— Шрапнелью!.. Прицел семьдесят пять!..
Оглушительно и часто захлопали затворы. Батарея была готова к команде «огонь!».
— Молодцы! Спасибо за службу! — повеселев, воскликнул Петр Николаевич.
Батарея дружно и раскатисто ответила:
— Ра-ады стара-аться, ва-аш-скоро-одь!..
Глаза командира батареи лучились ласково и задорно.
— Работе время, потехе — час, — сказал он. — Теперь можно и сплясать. Ну-ка, плясуны, три шага вперед!
Вся батарея сделала три шага вперед. Петр Николаевич изумленно поднял брови и расхохотался.
— Все — плясуны?.. Превосходно! Становись в круг!
Батарейцы образовали большой круг. Несколько солдат уже несли из палаток гармони и балалайки.
Первым вышел на середину Олейник, с уморительной серьезностью приглашая кого-то. Три балалайки задорно и весело заиграли «барыню». Маленький солдат с кривыми ногами от сиденья на широком седле артиллерийских лошадей, с презабавною добродушною улыбкою на курносом лице, не вышел, а прямо-таки выплыл навстречу Олейнику, по бабьи помахивая платочком и время от времени в сладостной истоме закрывая плутоватые глаза.
Батарейцы сопровождали пляску одобрительным хохотком:
— Жарь, Олейник!.. Такой крали тебе и во сне не снилось!
— Давай, давай!.. Балалайки дармовые, подметки казенные!..
Олейник не отвечал. На лице его было выражение важного достоинства, а ноги ходили все быстрее и быстрее, будто принадлежали другому человеку.
Вдруг грянуло несколько гармоней, раздался залихватский свист и в круг ворвалось десятка полтора новых плясунов. Они вертелись волчками, по-хохлацки подпрыгивали высоко вверх и падали, выбрасывая попеременно то одну, то другую ногу.
Гоп! Кумэ, нэ журысь,
Туды-сюды повэрнись!
выкрикивали плясуны под задорный присвист из круга.
Ух! Ах! Пой, душа!
Кума больно хороша!
Высокий худой солдат часто-часто выбрасывал вперед ноги в обмотках и грубых, как булыжник, «чоботах». Рыжий немолодой батареец с круглым лицом, обсыпанным коричневыми веснушками, будто на него маляр тряхнул кистью, заломив назад папаху и подкрутив огненные усы, запел неожиданно тонким голосом и пошел по кругу, раскачиваясь утицей:
Батька рыжий,
Матька рыжа,
Сам я рыжий,
Рыжу взял,
Рыжий поп
Меня венчал!
Громкий смех заглушил звон гармоний и балалаек.
Петр Николаевич смотрел-смотрел, любовался-любовался да и сам пустился в пляс.
— Эх!.. Хорошо! — весело прикрикивал он, выбрасывая в стороны руки, как крылья.
Чуть поодаль тихонько переговаривались офицеры:
— Поглядите на командира батареи.
— Он с ума сошел. Право, с ума сошел!
Теперь уже вся батарея, будто и впрямь все с ума посходили от радости и веселья, плясала, прыгала, кричала, пела, хохотала…
Час спустя Петра Николаевича потребовал к себе командир бригады. Генерал хмурил седые брови и поминутно зло теребил темные усы.
— Поручик! — сказал он недовольно. — Ваше поведение наводит меня на печальные мысли. Да, да! Печальные! Хоть вам и очень весело, поручик!.. Сегодня, во время учений, ваша батарея выглядела не то как хохлацкая свадьба, не то как нижегородская ярмарка!
— Я полагал, ваше превосходительство, что в перерыве между учениями солдатам можно и повеселиться.
— Вот-вот! Повеселиться!.. Оттого и вы, офицер, командир батареи, пустились в пляс под балалайку вместе с рядовыми!
— Виноват, ваше превосходительство, — едва заметно улыбнулся Петр Николаевич, — хотя и не вижу в том ничего дурного.
Эта слабая улыбка, промелькнувшая на лице строптивого поручика Нестерова, вызвала у генерала еще большую вспышку гнева. И как всегда в подобных случаях, он перешел на свистящий полушепот, который, набирая силу, переходил в сиплый крик:
— Вы не видите ничего дурного и в том, что посягаете на воинский устав, обучая солдат называть вас «господин поручик» вместо «ваше благородие»!
Светлое и добродушное настроение исчезло. Глубокая морщина залегла меж бровями Петра Николаевича. Он понял, что за ним все время подсматривают и докладывают обо всем «странном» генералу.
— Вы зовете к себе в гости солдат, да еще вывесили в квартире преомерзительнейший плакат: «Чины оставлять за дверями». Что это значит?! Кто давал вам право на такие вольности?! Немедленно убрать!
Петр Николаевич теперь знал, кто обо всем доносит начальству. «Сегеркранц. Подлая душонка у этого капитана!»
— Поручик! Вы слышали мой приказ? Немедленно уберите вашу мазню насчет чинов!
Петр Николаевич побледнел, тихо ответил:
— Это невозможно, ваше превосходительство. В своей квартире позвольте быть хозяином мне.
Весь побагровев и задыхаясь от приступа негодования, генерал проговорил с глухой угрозой:
— Поручик! На первый случай… объявляю вам выговор за подрыв воинской дисциплины!
Едва унимая дрожь в голосе, Петр Николаевич произнес:
— Слушаюсь, ваше превосходительство. Разрешите спросить, наложена ли резолюция на мой рапорт о направлении меня для обучения в школу летчиков?
— Я еще не решил, как поступить с вами. Ступайте!..
Когда Петр Николаевич вышел из кабинета командира бригады, в приемной шагнул к нему навстречу капитан Сегеркранц.
— Ну как? Пропесочил старик? Не отчаивайтесь, мон шер… Он только грозен с виду, а на самом деле — добрейшая душа.
Птичье лицо Сегеркранца показалось Петру Николаевичу необыкновенно противным, и он сказал, не в силах сдерживать себя более:
— Вам, капитан, следовало бы служить в жандармском управлении. Вы сделали бы там карьеру!
Сегеркранц отшатнулся, как от удара. Петр Николаевич вышел, хлопнув дверью.
«Хорошо, что никто не слышал, — вздохнул Сегеркранц. — Но каков хам!.. Жаль, что в наше время нет дуэлей!»
Впрочем, Сегеркранц тут же поймал себя на мысли, что на дуэль с поручиком Нестеровым он, пожалуй, не отважился бы…
6
Во Владивостокской публичной библиотеке Петр Николаевич разыскал две удивительные книжки. Первая была написана мало известным автором, калужским учителем Циолковским (об этом рассказал ему библиотекарь) и называлась «Грезы о земле и небе». Вторая — «О парении птиц» — принадлежала перу московского профессора Жуковского.
Удивительно! Если «Грезы о земле и небе» поразили Петра Николаевича смелостью и красотой мечты о межпланетных путешествиях, которые со временем будет совершать человек, то книга «О парении птиц» захватила его наблюдательностью автора, глубиной и точностью инженерных расчетов.
«Да, профессор Жуковский прав, — думал Петр Николаевич, — головокружительный полет птицы и робкие полеты людей на первых, очень примитивных аэропланах подчинены одним и тем же законам механики, законам аэродинамики. Но как свободна, как чарующе красива и ловка в воздухе птица и до чего неуклюж и неловок еще в полете человек!..»
В эти дни созрела у Петра Николаевича мысль сконструировать самому аэроплан. Он видел уже его очертания, долгими вечерами производил расчеты. «Полетать бы самому… Тогда многое, что сейчас непонятно, стало бы ясным… Но что поделаешь с начальством: моим рапортом заняться недосуг, а читать доносы Сегеркранца изволит в любое время. И все же чую душой, быть мне летчиком. Быть!.. Не здесь, не в артиллерии призвание мое…»
