Со вторым и третьим номерами дело обстояло еще хуже, и оптимизм Франко таял, как и деньги, когда княгиня Сильвия, следившая за его усилиями из своего дворца, вдруг появилась в каретном сарае.
— Франко, — сказала она, — ты, возможно, не захочешь слушать мои замечания, но я в любом случае скажу все, что думаю. Твоя газета — скука смертная.
Сицилиец покраснел:
— Это всего лишь твое мнение!
— Конечно, но, похоже, так думают и все остальные. Ты неплохо пишешь, но из статьи в статью повторяешь все одно и то же. Люди не желают читать, что правительство погрязло во взяточничестве, они и так прекрасно об этом знают. Ты должен поразить их какой-нибудь скандальной историей, и я даже знаю, какой именно. Тебя это интересует?
— Интересует? Ты шутишь? Ну-ка давай пройдем в мой кабинет.
Он провел Сильвию в маленькую комнатку в задней части сарая и захлопнул дверь. Княгиня посмотрела на неубранную раскладную кровать, заваленный бумагами деревянный стол с керосиновой лампой и единственный стул.
— Да, — сказала она, — тебя не попрекнешь чрезмерным пристрастием к комфорту.
Он рассмеялся и предложил на выбор место на стуле или на кровати. Сильвия выбрала стул.
— Так что за скандал ты имела в виду?
Княгиня рассказала ему о слухах, долетевших до нее на званых обедах: будто премьер-министр Джованни Джолитти получал беспроцентные ссуды от центрального «Римского банка» в обмен на некоторые «льготы» от правительства, включая перевод в этот банк правительственных фондов.
— По слухам, речь идет о миллионах лир, — добавила княгиня, — а газеты молчат из страха, что Джолитти их закроет. Эти опасения не лишены основания. А ты боишься закрытия?
— У меня и закрывать особенно нечего.
— Не боишься снова попасть в тюрьму? Такое тоже не исключено.
Франко поколебался, вспоминая Сан-Стефано.
— Ясное дело, не хотелось бы пережить это вновь, но… мое помилование не могут отменить, верно?
— Не могут.
Он пожал плечами.
— Тогда что из того, что я проведу еще некоторое время в тюрьме? Я по ней даже немного соскучился. Игра стоит свеч, если принесет газете успех.
— Такой случай представляется раз в жизни. Но тебе понадобятся доказательства. Я представлю тебя президенту «Миланского банка» Джакомо Луссу, который спит и видит, как бы расправиться с Джолитти. Думаю, он даст тебе достаточно информации, чтобы провернуть это дело.
Четвертый номер «Либерта», появившийся в продаже утром 21 сентября 1892 года, буквально вошел в историю. Франко занял у Сильвии денег, чтобы увеличить тираж до двадцати пяти тысяч, и, наняв девятерых мальчишек-продавцов, разослал их по всему Риму. По городу молниеносно разнесся слух, что премьер-министр, получив от «Римского банка» беспроцентную ссуду в пятьдесят миллионов лир, вложил эти деньги в спекуляции на миланской фондовой бирже, и к десяти утра тираж газеты разошелся полностью. Франко мог бы легко продать еще столько же, но в двенадцать к его крошечной редакции подъехали два полицейских фургона, самого редактора арестовали, печатный станок оказался таинственным образом сломан при помощи ломиков, и Франко, чуть больше месяца назад выпущенный из тюрьмы Сан-Стефано, очутился в четырехместной камере старейшей тюрьмы Реджина-Коэли на левом берегу Тибра.
На сей раз обстоятельства его заключения были совершенно иными. Римские газеты, слишком робкие, чтобы первыми опубликовать скандальную историю, теперь с готовностью ухватились за нее. Они набросились на Джолитти, называя его «тираном», тогда как Франко в их статьях приобрел ореол мученика. Княгиня Сильвия с удовольствием окунулась в эти шумные события, она даже организовала факельное шествие к королевскому дворцу, где ни полиция, ни карабинеры были не в силах разогнать кричащую толпу, насчитывающую почти десять тысяч римлян. Такую огласку и давление правительство выдержать не могло. Джолитти спешно подал в отставку и удрал в Париж, а Франко всего через три дня после ареста снова вышел на свободу. У выхода из тюрьмы в одном из своих экипажей его ждала княгиня. С заросшим трехдневной щетиной лицом он уселся возле своей возлюбленной.
— Вот так «небольшой скандал» ты мне устроила! — с усмешкой сказал он, целуя Сильвию. — Подумать только, я, Франко Спада, сверг итальянское правительство!
— Только не воображай о себе слишком много! Просто тебе немножко помогли я и непомерная алчность синьора Джолитти. Но все же ты кое-чего добился.
— Кое-чего? Да это просто фантастика! Моя газета пользуется успехом! Следующий номер я напечатаю тридцатитысячным, нет, пятидесятитысячным тиражом. Может быть, кто-нибудь даже захочет поместить у нас свою рекламу… Боже мой, понимаешь ли ты, что мы можем даже получить прибыль?
Сильвия рассмеялась:
— Что за ужасные планы для человека, который издает социалистическую газету!
— У меня голова идет кругом… Не могу поверить в такой успех! Хочется напиться!
— У меня шампанское на льду.
— Я слышал о твоем шествии ко дворцу, здорово придумано! Ты потрясающая женщина!
Он обнял ее и поцеловал.
— В свете мою репутацию теперь считают не такой уж безупречной. Из-за наших с тобой отношений многие старые друзья перестали со мной разговаривать.
— Тебя это очень волнует?
Она поцеловала его:
— Я всех в Риме бросила ради тебя, безумный социалист с дурными манерами.
— Мои манеры становятся значительно лучше. Да будет тебе известно, что в камере я потребовал себе салфетку.
Она рассмеялась:
— О, Франко, это великолепно! Ты станешь самым элегантным социалистом в Риме!
Он снова поцеловал ее, на сей раз очень нежно.
— Мы с тобой прекрасная пара.
Приглаживая рукой волосы возлюбленного, Сильвия смотрела на него полными любви глазами. Никогда прежде она не была так счастлива.
1903–1910
14 октября 1903 года Огастес Декстер вернулся в банк после обеда в клубе и у себя в кабинете упал, сраженный инсультом. Через два дня его не стало.
Смерть приемного отца глубоко опечалила Виктора. Годы враждебности не были забыты, но последние одиннадцать лет своей жизни Огастес пытался как-то наверстать упущенное, быстро продвигая Виктора вверх по служебной лестнице, пока наконец тот не стал вице-президентом банка. Семейные узы стали намного прочнее благодаря женитьбе Виктора на Люсиль, и когда у этой пары стали один за другим рождаться дети, то Огастес очень привязался к внукам — Лорне, Барбаре и Дрю, появившимся на свет, соответственно, в 1895, 1898 и 1900 годах. При всех своих недостатках Огастес был Виктору отцом, и тридцатипятилетний банкир испытывал искреннюю боль от этой утраты.
Более трехсот венков, присланных на похороны Огастеса от друзей, знакомых по Уолл-стрит, политических и общественных деятелей, явились выражением признания если не личной популярности Огастеса, то по крайней мере высокого положения, которое занимал старший Декстер в городе. В течение многих лет он был неотъемлемой частью властной структуры Нью-Йорка, но наиболее проницательные финансисты уже окрестили сонное, консервативное, не поспевающее за временем детище Огастеса «Рип ван Винкль[35]-банк». Теперь они гадали, кто станет во главе банка. Мало кто сомневался, что если бразды правления попадут в руки Виктора, то «Рип ван Винкль» проснется и заставит о себе говорить. Финансовый мир Уолл-стрит знал, что у Виктора было полно новых идей, и только сопротивление приемного отца мешало напористому молодому сицилийцу проводить их в жизнь.
Через три дня после похорон огласили завещание Огастеса, и хотя Виктор стал богатым человеком, последняя воля приемного отца принесла ему большое разочарование.
Огастес оставил сыну дом на Медисон-авеню, летний коттедж в округе Датчесс и пакет акций крупнейших компаний с самыми высокими дивидендами стоимостью почти в миллион долларов, но контрольный пакет акций «Декстер-банка» стоимостью пять миллионов Огастес оставил невестке Люсиль.
Сначала Виктор не мог понять, почему отец, прежде открыто прочивший его в наследники, лишил его возможности полностью контролировать банк. Однако потом до Виктора начал доходить смысл посмертного послания Огастеса: окончательно все обдумав, старик не мог полностью довериться Виктору. И Виктор знал, что винить, кроме себя, некого, причина крылась в убийстве Марко Фоско. Огастес никогда больше не возвращался к этой теме, но воспоминание наверняка угнетало его до конца дней, не давая забыть об основном «недостатке» Виктора — его сицилийской крови, из-за которой старик не верил в постоянство доброго нрава сына. Если Виктор мог убить, на что еще он способен?
