Как-то раз, когда мы гуляли, Вова вдруг остановился, отстал от меня. Обернувшись, я увидел, что он стоит, подняв ручонки к небу, и лепечет: «Деда, деда…» Я испугался: «Что ты, Вов, дедушка умер». Но Вова улыбался и опять показывал вверх. Как будто он своими чистыми детскими глазками видел то, что было закрыто от взрослого мира. Вскоре после этого братик заболел.
С врачами было плохо, детская смертность в деревнях была очень высокой. Бывало, что причин смерти не знали. Возможно, это была сильная простуда или воспаление лёгких. Он очень быстро исхудал. Я на цыпочках подходил к кроватке, а от его маленького тельца шёл сильный жар, и сам он был горячий. Видимо, он страдал. Но, глядя на меня, с трудом сдерживающего рыдания, он шептал запёкшимися губами: «Лё-ва, за-и-ка» – и шарил ручонками в кровати, чтобы протянуть мне свой последний подарок. Мне было очень жалко моего Вову.
Я даже сердился на деда и после смерти Вовы, выйдя на улицу, один, в темноте, подняв голову к небу, рыдал, глядя на далёкие, бесчувственные звёзды. Я почти кричал, глотая горячие солёные слёзы, обращаясь то ли к Богу, то ли к дедушке: «Это ты забрал его?! Зачем?! Он нам здесь, здесь был нужен! Здесь!»
Я долго берёг его тряпичного «за-и-ку», который на самом деле и на зайца-то был не похож. Став старше, я увидел магазинные игрушки, плюшевых зайцев и львов. Я помню, как первый раз стоял в магазине детской игрушки и думал, как рад был бы Вова увидеть этот детский рай. И я с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, вспоминая, как он, страдая и умирая, утешал меня, своего старшего брата, протягивая мне свои тряпичные сокровища.
А в ту страшную для меня ночь его смерти я уснул на сеновале в слезах и в тонком сне видел братика. Он утешал меня и гладил по голове своей маленькой ручонкой. И от него исходили свет и доброта. А рядом с ним был кто-то большой и сияющий, я был уверен, что это ангел. Я проснулся утешенный. На душе было легко и чисто. С тех самых пор, когда становится особенно тяжело или когда жизненные обстоятельства оказываются невыносимы, я всегда чувствовал, словно нахожусь в огромной руке, которая ведет меня сквозь все беды. Думаю, что это Господь. И молитвы моего Вовы.
Моя учёбаЖизнь продолжалась. Я учился. Наш милый учитель Андрей Панкратович учил нас писать статьи в газеты, писать деловые бумаги, готовить короткие устные выступления, много мы учили стихов наизусть. Многое рассказывал он нам сверх программы, того, что не было в учебниках. В последний день занятий начальной школы пошли мы с ним на окраину, с которой было видно поля, леса, пригорки и всё наше село.
Я смотрел вдаль, и сердечко трепетало: что там впереди? Жизнь казалась бесконечной и очень интересной, как непрочитанная книга о приключениях, какую брал я в школьной библиотеке и читал – дух перехватывало, как будто это я скачу по диким прериям, спасаясь от погони. Или ищу сокровища на затонувшем корабле.
С каждым из нас учитель по-отечески попрощался, и пошли мы кто куда. Поздно вечером отец вернулся с родительского собрания выпускников и сказал, что дал своё согласие направить меня в пятый класс Больше-Сосновской школы-семилетки.
Школа была расположена в райцентре в пяти километрах от нашего села.
И вот 1926/27 учебный год начался для меня в новой школе. Жил я на частной квартире у Годовалова Александра Павловича. Они вместе с моим отцом когда-то работали батраками. До школы было ходить далеко, но зато хозяева не брали платы. Кроме того, они нередко делились со мной пропитанием.
Спал я на обширных полатях, в квартире была чистота. У хозяев был единственный двухлетний сын. Относились ко мне по-доброму, обязанностей у меня было немного: принести в дом дров, утром смести снег с крылечка, после школы почистить тропинки от снега. Несколько раз в месяц я нянчил ребёнка хозяев, пока они ходили в гости к многочисленной родне.
Учиться в пятом классе мне было нетрудно. В первые дни хозяин и хозяйка, переживая за мою учёбу, очень ревностно следили, чтобы я вовремя садился за выполнение заданий. Но это вошло у меня в привычку. Чувство ответственности родители мне хорошо привили. И хозяева успокоились.
В свободное время я очень много читал. Ах, эти вечера у печки, когда так успокаивающе трещат дрова, уютно пляшет пламя, а за окном метель и снег. И ветер завывает, бросая снег в окно. А у печки тепло, и я с героями книг переживаю чудесные приключения!
Несколько моих друзей из начальной школы учились со мной в семилетке. Их было всего пять человек из 375 хозяйств нашего села, в которых было очень много наших сверстников. Все пятеро – мальчишки. Девочки не было ни одной. Не все могли учить детей. Не все считали возможным отпустить из дома подросших помощников. Я очень благодарен папе и маме за то, что они дали мне возможность выучиться, хотя, как старший сын, я был незаменимым помощником в семье.
Учителя у нас были очень хорошие. Учитель физики Дерюшев проводил много опытов с приборами, объяснял очень хорошо – с юмором, – многое до сих пор помню. Биологию вела Августа Львовна и на все уроки приносила экспонаты, муляжи, которых в нашей школе было великое множество.
Нас возили на экскурсию в Пермь. От Большой Сосновы до Оханска пятьдесят километров мы шли в течение полутора суток по Сибирскому тракту. Ночевали в село Дуброво в школе. На пристани Оханска долго ждали пароход, который пришёл в час ночи. Ехали третьим классом, спали всласть, а утром, часов в десять, желанная Пермь! Экскурсионная база! Уплетали за обе щеки гречневую кашу с кусочком чёрного хлеба, а потом ещё пили чай. А к чаю дали белые булочки!
Как интересно было попасть в анатомический кабинет госуниверситета! Там были черепа мамонта, целые скелеты, экспонаты животных! А наш учитель математики, ездивший с нами, рассказывал о пароходах Перми, об истории города, об университете. Как захотелось мне в нём поучиться!
Летом 1927 года вместе с тятей от зари до зари работали в поле. Мама помогала. Для покоса мне изготовили литовку. Мне было 14 лет, и силёнка уже появлялась. Но настоящей мужской силы, конечно, ещё не было, хотя за тятей тянулся изо всех сил. Началась уборка ржи, яровых. Жали серпами. В поле обедали на скорую руку.
После обеда был положен отдых. Старались ненадолго уснуть, чтобы восстановить силы. Не знаю, спала ли мама, а отец сразу засыпал и похрапывал минут пятнадцать-двадцать. Какое счастье было уставшим упасть на душистую траву и уснуть под пение жаворонка богатырским сном! А сон мой продолжался около часа, что можно было определить по соотношению сжатой и несжатой полосы. Проснувшись, я обнаруживал «козу» – узкую часть несжатой, но со всех сторон обкошенной полосы. У меня сразу же появлялось сильное желание догнать родителей. Сильно уставал, но радовался, что работаю наравне с взрослыми.
Знаю, как приятен труд до усталости, когда всё тело ноет, а душа ликует! И как радостен отдых! Эту радость отдыха можно понять, только поработав от души. Так вкус ржаного хлеба и кружки молока сладок голодному, как не могут быть вкусны самые изысканные яства и деликатесы пресыщенному человеку. Также и отдых уставшего не может оценить человек, никогда не трудившийся до физической усталости.
Осенью 1927 года стало известно, что школа из Большой Сосновы переводится в Петропавловск. Это 25 километров от нашего села. В этом году должна была учиться во втором классе сестрёнка Лиза.
Отец наш хотел достроить дом, так как в семье было уже восемь человек и было тесно. Рассчитывал тятя в основном на себя. Но нужно было ещё и нанимать плотника-столяра: настелить пол, сделать потолок, поставить косяки, рамы. Моя помощь отцу бы не помешала. Но очень хотели они с мамой, сами неграмотные, меня выучить.
31 августа в десять утра зашли к нам трое моих одноклассников, и пошли мы в Петропавловск с торбами на спине, наполненными печёным хлебом, сухарями, домашней стряпнёй. Накануне пришёл мой дядя, дал денег на фунт сахару, крупу, подсолнечное масло. И мама настряпала мне подорожников, как она называла свои пирожки.
Жили мы в предпоследнем доме у окраины села, и провожать меня за полевые ворота вышла вся моя семья. Мама плакала, долго стояла и махала мне платком. Из дому уходил её первенец – самый лучший помощник во всех семейных делах. Отойдя в сторону, она целовала мои холодные щёки мокрыми от слёз губами и шептала: «Иванушка ты мой, дурачок! Как же я без тебя буду? Да и как же ты-то один будешь без нас так далеко жить?!» А я, как обычно в нашей с ней игре, отвечал: «Мам, я ж Иван – крестьянский сын! Я ж не пропаду!»
Мне было так жаль плачущую маму, что впору было поворачивать обратно домой. Но я знал, что так я разрушу её мечту выучить сына, и шёл, отворачиваясь от попутчиков и смахивая слёзы с глаз.
Двадцать пять километров одолели мы к четырём часам дня. Вторую половину пути шли по чистому полю, оставив справа за собой деревушки Вятские Денисята и Пермские Денисята. Наконец увидели большое двухэтажное здание – самое первое на окраине Петропавловска. Это и была наша школа. С удивлением и тревогой смотрел я на свою новую школу – какая большая! Что-то ждёт меня здесь?
