случаи, когда Лестрейд, как мне казалось, выражал удивление вполне искренне, померкли перед его реакцией на мои последние слова.
– Простите, доктор, но в это еще труднее поверить, – сказал он, сменив ошарашенную физиономию на скорбную мину. – Вижу, вас не заинтересовало мое предложение.
– Почему вы так считаете?
– Как же он может не осознавать, что никакой вы не писатель?! Это же очевидно.
– Почему же это очевидно? – обиделся я. – По-вашему, я не в состоянии ничего написать? Даже совсем маленький рассказик?
– Хорошо. – Мина Лестрейда разгладилась под невидимым утюгом какой-то новой идеи, так что его мнение по поводу моих талантов так и осталось для меня загадкой. – Попробую убедить вас с другой стороны. Надеюсь, вы как настоящий англичанин не лишены до некоторой степени азарта? В разумных пределах, конечно.
– Несомненно.
– Рад это слышать, потому что наличие такой черты подтверждает сразу целый набор качеств, составляющий саму суть нашего духа, так выгодно отличающего нас от прочих европейцев. Это смелость, энергичность, способность прямо смотреть на вещи и, конечно же, ответственность.
– Конечно же, – с готовностью согласился я, всё еще ничего не понимая, но весьма польщенный тем, что этот не склонный к филантропии человек обнаружил во мне столько положительного, да еще с национальным уклоном.
– Естественно, вы спросите, при чем тут ответственность? – продолжил инспектор. – Уверен, будучи пропитанным этим нашим славным духом, вы не станете отрицать святость и незыблемость спортивного подхода к разрешению всевозможных споров. Подобный вздор даже не придет вам в голову, не так ли?
– Безусловно, – вновь согласился я, терзаемый самыми противоречивыми ощущениями. С одной стороны, я не мог не признать его правоту. По крайней мере, за время нашего разговора я действительно ни разу не подумал как-то не так обо всем, что он перечислил. Не то что какого-то осуждения, даже малейшего сомнения во мне совершенно точно не проскочило. С другой стороны, я нюхом чуял, что он уводит меня куда-то, где я, возможно, так и не зажгусь желанием составить ему компанию.
– Именно, – удовлетворенно кивнул он. – Потому что вы обладаете четким пониманием права других таких же пропитанных упомянутым духом соотечественников на выражение этих качеств каким-либо цивилизованным способом, самым совершенным из которых является пари. И потому вы не станете уклоняться от него, как какой-нибудь трусливый французик или тупой до бесчувствия пруссак.
– Поверьте, инспектор, у меня и в мыслях не было…
– Убежден, что так. – Лестрейд и в самом деле был уверен во мне настолько, что даже не считал нужным выслушать меня. – Как насчет того, чтобы пощекотать нервы?
– Вообще-то я… – уклончиво начал я, но мой собеседник уже настолько уверовал в наше полное совпадение взглядов, что мое признание о боязни щекотки, которое я собирался сделать не без стеснения, имело тот же успех, что и предыдущие высказывания.
– Я не буду предлагать вам смертельный поединок, поскольку вы смелый человек и не боитесь смерти. Поставить на кон жизнь для вас пустяк, не заслуживающий внимания.
– Ну… – скромно, хоть и не очень развернуто признал я правоту его слов.
– Так что этим вас не проймешь, – убежденно заключил он. – Думаю, не ошибусь, предположив, что единственным страхом, ведомым такому благородному человеку, может являться утрата чести.
– Ну…
– Так вот. Поскольку вы не желаете выдавать Дойла… Да, да! Как бы я ни убеждал вас, что, как и вы, являюсь ему вовсе не врагом, а другом… вы не ослышались, именно другом! – Он бесцеремонно ткнул меня пальцем в грудь. – Суровым и не склонным потакать его порочной слабости, а потому единственным, кто готов протянуть ему руку, чтобы удержать от окончательного падения. Вы же вообразили себе, что тем самым совершите чуть ли не акт предательства. Пусть так. Коль вас страшит только это, я вам предлагаю проверить крепость духа, сыграть на бесчестье. В случае проигрыша – акт измены. Самое гнусное деяние из всех возможных. Добровольное отступничество согласно условиям дуэли. Потом хоть утопитесь со стыда, стреляйтесь, травитесь, здесь я вас не ограничиваю, но сначала назовете мне имя этого… моего лучшего друга. А чтобы ваше не заклеймили проклятьем потомки, я подтвержу где угодно, да хоть на ваших похоронах, что у вас не было выбора и что вы спасли свою честь, выполнив условие поединка. Каково, а?! Такого еще не было никогда и нигде. Соглашайтесь!
Понимая, что в лучшем случае я смогу лишь повторить две предыдущие реплики, я счел более правильным промолчать. И тут меня осенило. В конце концов, чем я рискую? У него нет шансов обскакать Холмса, значит, и у меня нет шансов проиграть пари. И выдать Дойла. Вместо облегчения я почему-то испытал досаду. Неважно, что на кону, хоть даже и низость, а всё равно неприятно, когда тебя ограничивают. Я вдруг ощутил жгучее желание совершить тот самый, как выразился инспектор, акт предательства. Несомненно, это дух противоречия. Но не только. Я слишком устал быть обязанным Дойлу. Всё это время он прославлял Холмса, не требуя ничего взамен, своей анонимностью лишив нас возможности выразить благодарность. Повернутая спина в ответ на протянутую руку – что может быть оскорбительнее? Из-за его безразличия наш долг признательности превратился в непосильное бремя. И если Холмс со своим прагматизмом предпочел принять эту странную поддержку без лишних рассуждений, как удачные карты при раздаче, мне навязанная роль писателя только прибавляла унижения. И сейчас я, видите ли, должен заступаться за него. Только потому, что ничего не знаю о нем. Почему же не знаю? Даже если так, Лестрейд уверен в обратном. Имею ли я право обманывать его ожидания? В конце концов, это невежливо, ему и так досталось на орехи. И не только ему: в гораздо большей степени, пусть и завуалированно, Дойл всё это время издевался над нами. Каждый его рассказ я ожидал со страхом. В любой момент он мог разоблачить нас и, несомненно, оттягивал это удовольствие, понимая, какое мучение доставляет его отложенный выстрел, этот занесенный и замерший во времени меч. В одну секунду я ощутил всю полноту ненависти пребывающей под прицелом жертвы: ненависти, копившейся и дремавшей, а теперь затребовавшей выхода. Да, я по-прежнему не знаю его. Но я уверен, что это должен быть довольно-таки отвратительный человек. Глумливый, забравший без спроса нашу свободу, трусливо прячущийся от моих вопрошающих глаз. Способных на подобное не так уж и мало, будем честны, но я знаю только одного, кто подпадает под такое гнусное описание. Держась в тени, он украл у меня самое дорогое. Почему бы не поставить его на кон хотя бы в качестве версии? С моей помощью инспектор лишь аккуратно попробует
