мной выгнутой, продуманной чередой наблюдают готические окна. Три, два, один.
Сначала я заглядываю в комнату Солли — пусто. У Малколма? Тоже. В следующей комнате опять никого. В комнатах нет ничего странного, во всех, и только в спальне Грейс лежит на кровати мягкая игрушка, старый плюшевый медведь с разорванным ухом, черные глаза-бусины уставились в потолок. Медведя уложили на кровать, словно он хочет спать, но он не в силах уснуть, в глазах тревога, будто медведь тоже напуган необъяснимым стуком.
Внезапно со стороны лестницы доносится топот — кто-то сбегает вниз! Значит, здесь кто-то все же был. Я выскакиваю за дверь, но уже поздно. Слетаю по лестнице, чуть не падаю, в сумрачном холле слышу, как скрипит дверь заднего хода на кухне.
Врываюсь в кухню. Дверь широко распахнута в зимнее солнце, в холодный сад.
Я теряюсь в догадках. Наверное, это была Триша. Или Молли. Или, может, пьяный Майлз. Кто-то пытается напугать меня и выкурить из дома?
Но для взрослых людей поведение странное.
Головоломка не желает складываться. Закрываю дверь и решаю уехать. Приберусь на кухне и поеду, продолжу разыскания у себя дома. Несу грязную кружку из-под кофе к раковине.
— Мама, помоги.
Голос совсем рядом, прямо здесь, на кухне. У меня за спиной. Я замираю.
— Мама. Помоги. Я боюсь воды. Мама.
Резко оборачиваюсь. Конечно, на кухне никого нет. Голос звучит из ниоткуда.
Я словно наблюдаю сама за собой. Как в замедленной съемке. Наблюдаю за своей собственной мелкой моторикой, вижу, как кружка выпадает из дрожащих рук.
И, ударившись о плитки пола, разлетается на осколки.
40
— Что с вами, Каренза?
Майлз — он только что вошел в кухню из сада — видит перед собой обновленную версию судебного психолога, которую призвали сюда затем, чтобы она решила психологические проблемы его племянницы и племянника, и эта ученая дама, съежившись и дрожа, сметает в совок осколки кружки. Она явно перепугана до потери сознания, что же ее так напугало?
— Первый раз вижу, чтобы человек был бледным до такой степени, — говорит Майлз.
Я издаю невнятный звук и замолкаю, не зная, что сказать.
Майлз приближается ко мне, подает руку, помогает подняться. Внимательно оглядев меня, делает верное предположение:
— Познакомились наконец со здешними привидениями?
Я что-то бормочу, но встречи с привидениями не отрицаю. Может, лучше просто признать факты? Это же явная галлюцинация — точнее, серия галлюцинаций, поскольку я слышала несуществующие звуки. Меня тоже преследуют призраки. И, вспоминая события последних недель, я понимаю, что мерещится мне не в первый раз. Та летучая мышь в подвале — это ведь была не летучая мышь, не голубь, это был призрак или нечто такое, что подверженный внушению мозг может принять за призрак. А еще птицы. Я определенно видела черных птиц, вот за этим кухонным окном! А потом — в зеркале в спальне!
В последние несколько недель мне являлись призраки, но я поняла это только сейчас, потому что отрицать уже не получится. Может, все началось в тот день, когда я приехала сюда в первый раз и увидела одинокую, какую-то размытую черную фигуру в капюшоне? Правда ли это была уборщица Триша? А вдруг это Элиза Тьяк торопилась прочь, унося в объятиях малыша? Непонятная тень?
А теперь этот жуткий голос.
Мама. Помоги. Я боюсь воды.
Майлз заваривает чай. Я выпрямляюсь, отряхиваюсь — буквально и эмоционально. Это и правда настолько заметно? Что мне померещилось черт знает что и я перепугана? Если да, скажет Майлз кому-нибудь или нет? Мало того, что мне до смерти стыдно, так еще его слова добьют мою карьеру, которая и без того уже катится под откос. Судебный психолог, которому являются призраки. “Берет по тридцать пенсов за час, потому что у нее чердак протекает и никто не хочет с ней работать. А с тем случаем она так и не разобралась”.
— Успокоились? — Майлз смотрит на меня и ставит кружку на кухонный островок.
Я сажусь, беру кружку, отпиваю. Руки дрожат, но уже меньше.
— Да. Спасибо.
Майлз ободряюще смеется:
— Все нормально. В первый раз страшно. (Короткая пауза.) Да и в сотый тоже.
Я смотрю на него — беспомощно, однако неуступчиво.
— Но я же не верю в привидения! Не говорите никому, пожалуйста.
— Я тоже не верю. С другой стороны — вот они мы. Но я никому не скажу.
Я решаюсь говорить напрямик.
— Майлз, если вы не верите, что в Балду водятся привидения, то почему не ночуете здесь?
Майлз дует на чай.
— Вы правы, я стараюсь не оставаться в Балду на ночь. Но сбежать не всегда получается. Я должен приезжать сюда, это же мои родственники. Я люблю их. И потом — похороны, дни рождения, Рождество. Рождество, о господи…
— Ночью все еще хуже?
Он театрально пожимает плечами, словно у него нет ответа.
— Тогда зачем вы приехали? — спрашиваю я. — Сегодня?
Майлз указывает на сад:
— Из-за шахты. Сплошная головная боль. Мы не можем оставить ее незакрытой, пока городской совет не раскачается, сетки недостаточно, а совет хочет, чтобы мы предприняли какие-то меры. Я и решил помочь.
Он сует руку в карман непромокаемой куртки и достает профессионального вида рулетку.
Я немного успокаиваюсь. Майлз, кажется, реагирует на прямые вопросы лучше Малколма или Молли. А в психологии почти всегда надо действовать на опережение. А еще я думаю: Майлз все больше кажется мне подозреваемым, а я с ним сейчас один на один. Я рискую.
Но я в любом случае рискую.
— А что это за колодцы, Майлз? Тот, что в подвале, — сколько он в диаметре? Поместятся три человека, если они некрупные? Женщина и двое малышей?
Майлз прекращает теребить рулетку, глаза у него расширяются. В первый раз за все наше знакомство я вижу слабого, циничного, но дружелюбного пьянчугу Майлза Тьяка ошеломленным.
— Вы раскопали эту историю?
— Да, раскопала. Про Элизу Тьяк и ее новорожденных детей. Почитала семейную Библию, нашла заметку в старой газете про безымянную самоубийцу и сложила два и два. Вы упоминали, что вода течет к Зону.
Майлз ставит кружку, тянет время, но все же говорит:
— Чистая работа. Достойная ученого. — Невольный громкий вздох. — Чудовищная история, правда? Папа ничего не рассказывал маме, пока они не поженились, а к тому времени она уже перебралась в дом. Счастья в браке им это не принесло. Мы еще и по этой причине не можем продать Балду за его реальную цену. Кто его купит, если всплывет правда?
— Почему в газетах больше ничего не
