пробирающим до костей всплеском и погружением в черную, соленую воду. Я боялся, что буду тосковать до самой зимы, когда погода станет слишком холодной для ночных прогулок.
Как-то ночью, когда родители уже уснули, я сел в кровати и сбросил с ног легкую простыню.
Услышал, как скрипнули пружины кровати Кайла. Он перекатился на другой бок, подпер щеку ладонью и молча смотрел на меня в темноте.
– Ты пойдешь один?
– Тихо. Да.
– Мама и папа говорят никогда не купаться одному.
– А еще они не хотят, чтобы мы убегали из дома посреди ночи, верно?
Кайл молчал, словно не знал, серьезно я спрашиваю или просто дразнюсь.
Я сел на пол и натянул кроссовки на голые ноги. Не боялся выбираться из дома с Адамом и проделывал это множество раз, нисколько не тревожась. Думаю, в глубине души я знал: если отец нас поймает, его гнев падет на старшего – Адама, который был для меня подушкой безопасности… но только не в эту ночь. Помедлив, я спросил себя: хороший ли я брат? Если меня поймают, можно ли будет спихнуть вину на Адама, заявив, что это была его идея, а я просто подражал ему?
– Возьми меня с собой, – сказал Кайл с кровати. Лунный свет сочился в щель между шторами и призрачно серебрил его светлые волосы.
– Нет.
– Я могу покараулить.
– Не нужно.
– А если вернется мужик с ружьем?
Я замер со шнурками в руках.
– Откуда ты о нем знаешь?
Мы никогда не рассказывали Кайлу или кому бы то ни было о старом козле, стрелявшем в воздух.
– Слышел, как Адам, прежде чем заболел, говорил с Джимми Датчем во дворе.
– Ты сказал что-нибудь маме или папе? – Я знал, что он этого не сделал, (иначе нам бы не поздоровилось), но все же должен был спросить.
– Нет.
– И не думай.
– Не стану. Только возьми меня с собой. Я не буду шуметь. Стану вести себя хорошо.
Этот миг я переживаю всякий раз, когда закрываю глаза и думаю о событиях того лета. От него нет спасения. Вот она – правда.
– Ладно, – говорю я через некоторое время. – Но ты будешь молчать и делать все, что я скажу. Без вопросов. Понял?
– Ага! – Он подскочил на кровати. Даже в темноте я видел широченную улыбку на его круглом лице.
– Теперь одевайся.
Честно будет сказать, что той ночью погибли два мальчика. Это правда, и я так и сделаю. Как свидетель. Как ходячий мертвец.
…и два брата выскальзывают за дверь – тихо как мышки, шныряющие в доме священника. Они входят в лес. На них только плавки и кроссовки, у каждого на шее висит полотенце. Тени деревьев обступают их. Ребята уверены: ветви тянутся к ним, как когти чудовищ. Обернувшись и посмотрев прямо на стволы, убеждаются: те неподвижны, как статуи… то есть как деревья. Мальчишки быстро идут под луной по лесной тропинке и наконец оказываются на берегу реки. Летом она прекрасна. Летом она царит надо всем.
Впереди водная гладь ширится – река впадает в залив. У мальчиков сводит животы при мысли о том, какая она огромная. Старший, тринадцатилетний, быстро спускается по берегу к двойной спирали причала.
– Так эти истории – правда? – спрашивает младший.
– Какие истории?
– Те, что папа рассказывает.
Старший, с темными кудрями и телом ящерицы или птицы, длиннорукий и длинноногий, отвечает:
– Да. Конечно, дурачок! – Он пытается напугать младшего брата. – Иначе зачем папе их рассказывать?
– Не знаю.
– Они настоящие. Все.
– Даже про вендиго?
– Особенно про вендиго. Наверное, он сейчас здесь. Следит за нами.
– Нет, – говорит младший. – Прекрати.
– Что прекратить? – Старший хихикает.
– Ты просто хочешь меня напугать.
– А ты не будешь бояться, когда придет время прыгать?
– Прыгать откуда?
Тринадцатилетний указывает на огромный жуткий остов двойного причала.
– Оттуда. С верхнего пирса.
На лице младшего проступает ужас. Все отцовские истории он считает правдой – про чудовищ и выдуманных мальчиков, которые живут в лесу и едят детей. Ночь теплая, но он дрожит, по бледной груди бегут мурашки, а зубы стучат, словно гремучая змея перед атакой. Он выглядит бледным, белым, как смерть. Почти прозрачным.
Словно призрак, думает старший брат.
– Забирайся по ступенькам наверх, – приказывает он. – Глубоко вдохни, разбегись и сделай прыжок.
– Прыжок, – как попугай повторяет младший, и из-за сомнения в его голосе это слово застывает между вопросом и утверждением.
– Тебе ведь не страшно?
Младший брат качает головой.
– Тогда лезь наверх и прыгай. Я подержу твое полотенце.
– Первым?
– Что «первым»?
– Ты хочешь, чтобы я прыгнул первым?
– Если ты не боишься, конечно. Если ты не цыплячье дерьмо.
– Не надо так, – укоряет младший брат, но голос у него дрожит и звучит слишком тихо. – Не говори это слово.
– Дерьмо, – повторяет старший. – Дерьмо-дерьмо-дерьмо!
– Прекрати.
– А еще хрен, – говорит старший, понизив голос. Это слово – запрещенное и самое грозное из всех. В нем богохульство и мощь. – Ты что, хренов цыпленок?
Маленький мальчик смотрит так, словно вот-вот заплачет.
– Ты хотел пойти сюда, – продолжает старший брат. – Если тебе не слабо́, сделай это.
Много времени проходит в сомнениях, но парадоксальным образом, когда старший собирается отпихнуть младшего в сторону и сказать, чтобы тот тихонько сидел в кустах, мальчик протягивает ему полотенце и снимает кроссовки.
Эта смелость удивляет старшего брата: поменяйся они местами, он не знает, хватило бы ему духу.
Младший босиком обходит кустарник, оставляя в грязи маленькие следы, и поднимается по ступенькам на второй пирс. На середине лестницы он медлит, бросает взгляд на землю и продолжает идти, пока не забирается наверх. Теперь он всего лишь черное пятно, силуэт во тьме. Луна далеко, ее закрывают облака и деревья. Ночь черна, как подвал, полный утраченных надежд, и старший брат едва видит младшего.
Он шепчет ему:
– Будь осторожен.
До него доносится тоненький испуганный голос мальчика:
– Да, – и глубокий вздох.
Он действительно собирается это сделать, думает старший.
Маленькие, быстрые шаги шлепают по доскам верхнего причала – звук такой, словно вдалеке по деревянному мосту дребезжит поезд.
Ух ты, он и правда решился! Поверить не могу…
Остается только молчание. Маленький мальчик добегает до конца пирса и прыгает в пустоту. Он где-то там – висит во тьме.
Раз-Миссисипи, два-Миссисипи…
Старший ждет всплеска – предчувствует, предвкушает.
Но его не происходит.
Никаких брызг.
А звук все же есть – резкий, тошнотворный удар о воду. Старшему он напоминает стук, с каким бейсбольные мячи врезаются в перчатку кетчера. Никакого всплеска. Он зовет брата по имени, и ответа тоже нет.
Брызг нет. Нет ответа. Только тошнотворный удар, от которого кровь стынет в жилах,
