свидетелей не оставляет. Ну хотя бы один свидетель выжил, хотя бы один – рассказал бы, кто приезжал, на чем, сколько человек? – но нет, рассказать это некому. Головков болезненно дернулся, взялся рукой за щеку.
– Что, опять зубы? – посочувствовал Лысенко.
– Нет. Тот расшалившийся корень я уже выдрал, осталось только неприятное воспоминание о нем.
– А как же твоя теория, что у человека должны быть целы все зубы? И что вырванный зуб никогда уже не вырастет?
– Теория теорией, а практика практикой. – Головков вздохнул зажато – он страдал от того, что не мог высчитать точную формулу, которая помогла бы раскрыть преступления, нащупать незнакомую банду. К тем бандам, которые он знал, совершенные убийства отношения не имели. – Что будем делать?
– Объединять усилия, больше делать нечего. – Лысенко находился точно в таком же положении, как и подполковник.
– Все расследования объединяем в одно уголовное дело?
– Логика подсказывает именно это.
– Ладно, – Головков, оживившись, потер руки, – пусть враги трепещут!
– А как быть с начальством? С супостатами все понятно, а вот начальство, оно нам с тобой головы проклюет.
– Пусть клюет. Будем отбиваться. Как там твой щенок себя чувствует? – поинтересовался Головков, вспомнив, что прокурор купил породистого охотничьего щенка, чистокровного англичанина. – В лиманы не возил?
– Какие там лиманы? – поморщился Лысенко. – И вообще, Леонид Петрович, преступники мы с тобою оба, по отношению к себе преступники. С весны не можем выкроить часа три и смотаться на утиный лиман…
– Не можем, – подтвердил подполковник, – хотя очень хочется.
– Надо только решиться.
– А что? Все может быть! Можем и решиться, – воскликнул подполковник взбодрившимся голосом, – когда твоя собака подрастет.
– Мда-а, – с досадою протянул Лысенко. – Это произойдет, когда на твоих погонах засияют полковничьи звезды, а меня за разные нераскрытые преступления переведут на работу в детский сад.
Головков поднялся из-за стола, застегнул на все пуговицы форменную тужурку с эмблемой, нашитой на рукав. На эмблеме был изображен трехцветный флаг.
– Прокуратура еще до этого не додумалась. – Лысенко показал пальцем на эмблему, допил чай и поставил стакан на стол. – Погоны у нас есть, а эмблем нет.
– Отстаете.
– Просто начальство у нас умнее, чем у вас.
– Это точно, – согласился Головков, – когда начальство не имеет мозгов, у подчиненных болит нее только голова, но и задница. И гениталии тоже.
– А гениталии, позволь у тебя спросить, тут при чем?
– Ногой по ним бьют, ногой. Больно. Считают, что это укрепляет мозги. – Головков сгреб снимки в кучу, отдал Ерохову. Когда тот вышел, сказал прокурору: – Нам пора.
– Куда едем?
– Я же тебе сказал, что из Москвы прибыл гость… один капитан. Едем к нему.
– Кто еще знает, что этот капитан прибыл в Краснодар?
– Только ты и я. Я даже начальству своему, здешнему, ничего не сообщил. И сообщать пока не буду. Вот когда нащупаем след банды, тогда и сообщу.
– Правильно поступаешь, – Лысенко накинул на себя легкий изящный пыльник – так в Краснодаре по старинке называли светлые летние плащи. – Я бы многое отдал, чтобы найти хотя бы одного человека, который может навести на след банды.
– Я ищу таких людей, Сергей Сергеевич, ищу и будь уверен – найду!
Встреча с Игорем Ивановым была короткой, Лысенко даже стало жаль москвича – парень маялся без дела, тренировался в маленькой, похожей на чулан, темной комнатке, читал книги и готов был заскулить от тоски и одиночества, – и прокурор очень скоро покинул москвича и Головкова: тем надо было вдвоем обсудить разные детали…
– У вас тут свои дела, секретные, – сказал он подполковнику, – а у меня свои, все на виду. А раз на виду, то ждать не могут.
– Зато итог бывает общим.
Ничего не ответил на это Лысенко, пожал руку молчаливому, с настороженным взглядом капитану Иванову, распрощался с Головковым и уехал.
…Первый след, за который удалось зацепиться, обнаружился этим же днем, уже в конце, в вечерних сумерках. В приемной Головкова объявился испуганный паренек с седой прядкой волос, выбелившейся у него на темени, и влажными глазами – ученик седьмого класса Леня Коркин, сопровождаемый матерью – крупногабаритной усталой женщиной с угасшим взглядом и отекающими короткими ногами.
– Вам кого? – спросила гостей Жанна.
– Нам? – Серафима Сергеевна Коркина слизнула языком пот с верхней губы. – Нам – начальника.
– Начальник, подполковник милиции Леонид Петрович Головков, сейчас очень занят. Может, кто-нибудь другой сумеет его заменить?
– Не-а. – Серафима Сергеевна мотнула головой, упрямо сжала губы, решив помолчать, потом поняла, что молчание – это не выход, снова мотнула головой: – Говорить мы будем только с начальником.
– А что у вас…
– Важное сообщение.
– Может, заместитель подойдет?
– Нет, нужен только начальник. Говорить будем с ним и больше ни с кем.
Жанна покачала головой: экая упрямая тетка, может, ее выпроводить из отдела вообще, как это делают ныне сплошь да рядом, но с другой стороны – вдруг у этой неряшливо одетой толстухи действительно важное дело, о котором должен знать только подполковник? Поколебавшись немного, она зашла в кабинет Головкова:
– Леонид Петрович, к вам на прием просится очень странная дама.
– Чем же она странная?
– Желает говорить только с вами и больше ни с кем.
– Ну и чего же тут странного? Она просто помнит прошлые времена и поступает так, как поступила бы при Леониде Ильиче Брежневе. Как это ныне называется? Очень мудреное выражение…
– Что-нибудь совковое?
– Во-во! Совковый менталитет. Ладно, пусть минут десять подождет.
– Она не одна, с ней мальчишка. Очень зажатый.
– Приму вместе с очень зажатым подростком, – Головков по-боксерски бодливо наклонил голову, будто шел против ветра, потер пальцами вначале один висок, потом другой, – пусть немного подождут.
– Может, вам лекарство дать?
– Что? – Головков поднял невидящий взгляд на Жанну.
– Ну-у… анальгин, чтобы голова не болела. Есть седалгин.
– Нет, спасибо. – Головков, словно бы всплывая на поверхность самого себя, неожиданно печально улыбнулся, снова потер пальцами виски, вначале один висок, потом другой.
Четырнадцатилетний школяр, находившийся в приемной, оказался свидетелем того, как инспектор ГАИ остановил огромный, с блистающим от свежего лака кузовом фургон, из кабины выскочил высокий, очень приметный парень и расправился с инспектором. Вместе с ним – и с двумя мужчинами, остановившимися около инспектора на легковушке.
– Так-так-так, – забормотал Головков обрадованно, он даже растерялся от такой удачи, внезапно свалившейся на него, улыбнулся широко, засуетился. – Может, вы кофе хотите? Чаю? У меня есть вкусные конфеты… Ты любишь конфеты? – спросил он у мальчишки.
Тот вопросительно глянул на мать.
– Любит, – сказала мать.
– Как тебя зовут? – спросил Головков у мальчишки.
– Ленька.
– Ленька – это хорошо. Только Ленька какой – Алексей или Леонид?
– Леонид, – ответила
